— Что-о-о? — от неожиданности Валерия села на стул. — Это кто тебя научил? Эта тварь?
— И я запрещаю тебе называть Зинаиду Петровну тварью. Это самый добрый, самый искренний человек, который еще остался в нашем подъезде.
— Ах, она запрещает мне! — закричала Валерия, — Ах, самый искренний! Да все нормальные люди от тебя уже отвернулись. Даже твои алкашки, Райка и Зойка, уже к нам не ходят — стыдятся!
— Значит, такие подруги были, раз стыдятся. Настоящая подруга не постыдилась бы.
Валерия привстала со стула.
— Мама, — сказала она, наклонившись к матери, — а помнишь, я спрашивала, зачем ты с ними дружишь?
— Не помню.
— А ты ответила, что это наш круг… Это был твой круг. А теперь у тебя круг Зинаида Петровна, которая ссужает тебя под проценты, и которой ты уже отнесла свои сережки… Мама!
— Я не относила сережки, — размягченно проговорила Инга, — Не относила! Ты не так все понимаешь. У нее трудная жизнь, ей нужно. Если бы ты не забирала мою пенсию, я бы не занимала у нее. А она хорошая женщина.
— Сколько ты ей должна?
— Я точно не считала.
— Так ты еще и не считаешь?!
— Лера… она очень порядочный человек.
Валерия скривилась, как от зубной боли. Несколько минут она смотрела на мать, как смотрят на больную собаку, которую жалко, но которой невозможно помочь.
— Что же твоего порядочного человека из семьи выгнали? — спросила она, помолчав.
— Ее не выгнали. Не суди об этом, Лерочка. Люди бывают несправедливы. Родственники мужа невзлюбили ее, оклеветали, что она хочет всех обобрать. Вот она и уехала. Сама уехала, сама. А он умолял ее остаться. Он без нее жить не хотел.
— Это она тебе рассказала?
— Она. Она сама.
— Да… Твоей Зинаиде Петровне, старой шлюхе, дали под зад коленкой, так она вернулась сюда кровь пить.
— Лера!
— И еще разобраться надо, что это был за маскарад с переодеванием.
— Лера! Она ветеран войны!
— Все настоящие ветераны давно умерли, мама. Что-то никто из твоих родителей до этих дней не дожил. И из папиных тоже.
— Ой, нет, она… дитя войны!
— А я дитя перестройки, ну и что?
— Этого нельзя сравнивать, Лера. В войну дети умирали, недоедали.
— В девяностых люди тоже умирали и недоедали. Да если посмотреть на историю человечества, мама, то люди во все века умирают и недоедают. Пройдет тысячу и миллион лет, и для человека будет актуален кусок хлеба. Просто есть такие жирные вши, которые могут из своего недоедания сделать гешефт. Я уверена, твоя Зинаида Петровна отсиделась благополучно в Ташкенте и вернулась не раньше, чем здесь было все отстроено.
— Разве плохо, что человека спасли? — спросила Инга со слабой надеждой отыскать в глазах дочери искру понимания.
— Человека ли?
— Какая ты жестокая, Лера.
— Зато ты размазня. Сидишь, слезу пускаешь над старой проституткой. Она-то тебя не пощадит.
— Я не нуждаюсь ни в чьей пощаде!
— Не нуждается она… посмотрите на нее. Сколько благородства! Она не нуждается… Как раз такие, как ты, нуждаются! Они нуждаются, чтобы их пощадили, но никто не пощадит! Ладно, — Валерия поднялась, обрывая бесплодный разговор. — Есть мы сегодня будем?
— Я не хочу.
— Ты вообще ела сегодня?
— У меня аппетита нет.
— А у меня есть. И ты со мной поешь. Вон, как похудела, не руки — палки.
Валерия открыла пакет с картошкой, заглянула в него.
— Или лучше гречку? — обернулась она к матери.
Инга уже сидела с виноватым и жалобным видом, как будто сожалея обо всех тех словах, которые сказала дочери. Валерия нахмурилась — она слишком хорошо знала, что за этим виноватым видом последует. И как будто подтверждая ее ожидания, Инга прошептала, заглядывая дочери в глаза:
— Дашь десятку, Лерочка?
Валерия сделала непроницаемое лицо.
Она взялась за сковородку, задумчиво посмотрела на нее и поставила на место. Затем, чтобы только не встречаться взглядом с матерью, открыла кладовку и начала перебирать мешочки с крупами.
— Значит, все-таки гречку? — спросила Валерия, закрываясь от нее дверью кладовки.
— Ну хоть пятерку… — жалобно проговорила Инга.
Валерия выглянула из-за двери и злобно усмехнулась.
— Что, твоя хорошая женщина тебя уже без денег на порог не пускает? А ведь у тебя еще колечко обручальное осталось! Ты колечко снеси.
Инга потемнела лицом. В одну минуту подглазья ее почернели, зрачки расширились, и низким, загробным голосом она пророкотала:
— Дай тебе бог! Дай тебе бог, моя девочка, никогда не дожить до таких дней, чтобы выпрашивать у своих детей копейку! — она уже стояла, покачиваясь, и сверлила дочь безумным взглядом.
— Мама… — Валерия отступила на шаг. — Ты что? Я не запрещаю тебе, я…
— Дай тебе бог!!! — пробасила Инга как из преисподней, и в голосе ее слышалось: 'Проклинаю!'
Дрожащими руками Валерия достала кошелек. Эти несколько мгновений под материным взглядом показались ей вечностью.
— Ну на… — она выложила на стол две десятки. — А хочешь, забирай все, — и она вытряхнула содержимое кошелька на пол.
Купюры летели по воздуху, как цветные фантики, и, приземляясь одна за другой, образовывали на кухонном полу абстрактную картину.
21. Нелюди
Осенний город был прекрасен.
