— Да ты, подруга, в своем ли уме? Безнравственно! Да весь мир только о том и думает, как бы ничего не делать и все получать. И что, спрашивается, я должна делать? Может, мне взять лопату и пойти огород копать?
Валерия оглядела Дашу и невольно улыбнулась.
— Нет, Даш, лучше не надо.
— А! Тогда я просижу до старости в секретаршах! А Юлдасов… — Даша запнулась, но тут же продолжила: — И все, кто пожелает, будут пользовать меня по мере возможности. Так лучше? Ты такую жизнь мне предлагаешь?
Валерия молчала.
— Ну, отвечай! Ты меня безнравственной назвала.
— Даша, я совсем не об этом…
— Не об этом! То, что я хочу жить хорошо — это безнравственно. А что нравственно? Я тебе скажу, — Даша заговорила язвительно: — Нравственно сидеть в нищете и рассуждать о высоких материях! Нравственно дружить со всяким отребьем! Нет, ты извини, конечно, но правда есть правда — и самой в это отребье превращаться! Нравственно плодить нищету, как нас с тобой наши родители наплодили, а не стараться дать своему ребенку всё самое лучшее! — Даша раскраснелась и стала очень красивой. — А еще нравственно сидеть и рассуждать о нравственности, видя, как твоя мать спивается, и ничего для нее не сделать! — она победоносно взглянула на Валерию, и во взгляде ее полыхала святая истина.
— При чем здесь мать? — враждебно спросила Валерия.
— А при том! Я-то хоть своей оттуда помогать буду. Я и тебя не забуду… Ах, Лера! — Даша всхлипнула, и глаза ее снова увлажнились. — Ты думаешь, я со зла? — она приобняла подругу и заглянула ей в глаза. — Ты думаешь, я со зла? — повторила она с чувством. — Оглянись вокруг, Лера! — в этот момент она оглянулась и увидела, что из-за стеклянной стены продолжают с интересом наблюдать их сцену. — На всех этих… кур. Все живут так — все! Нравственность… зачем это? Что она тебе дает?
— Ничего. Я просто хочу жить так, чтобы мне моя жизнь нравилась.
Даша посмотрела на нее, как на безнадежную, и спросила тоном издевки и сочувствия:
— Ну и что, нравится тебе твоя жизнь?
— Я говорю о состоянии внутреннем.
— Внутреннем… Не обманывай себя. То, о чем ты говоришь, называется простым словом — лох. А лох — это судьба. И такие люди, как ты — материал для обустройства людей более умных и способных.
Валерия помолчала, потом проговорила нехотя:
— Юлдасов тоже так думал.
***
Валерия долго шла по оледенелой дорожке, состоящей из уложенных вкривь и вкось плиточек, голой слежавшейся земли и старого, еще осеннего мусора. Лед под ее ногами был ненадежный, ломкий. Примороженный вечером, он оттаивал днем. Вода подтекала под неровно положенную плитку, отчего ее еще больше корёжило, превращая дорогу в полосу препятствий.
Она миновала уже линию гаражей, завернула за террикон и начала спускаться по мерзлой грунтовой дороге. Перед тем как войти в дверь одиноко стоящего дома, она глубоко вдохнула, выдохнула и приняла бесстрастное выражение лица.
— Не включай свет, — сказал ей тихий голос с дивана.
Она нащупала в темноте стул, пододвинула его к себе и села. Из полузашторенного окна пробивался свет уличного фонаря. Он был синеватый, и от этого ей стало холодно в спине и груди. Валерия поежилась.
— Я диск принесла.
Она достала из сумки и выложила на стол четырехугольную коробочку, обернутую в целлофановый пакет. Стол, шкаф напротив, голые стены и ее рука, — всё было залито синеватым светом; он был везде. Только диван, стоящий в углублении комнаты, оставался невидимым. Валерия уперлась взглядом в эту темноту, надеясь, что глаза ее привыкнут и начнут различать в ней какие-нибудь очертания.
— Интересно, зачем тебе столько ее фотографий? — спросила она.
— Я не хотел, чтобы они попали в чужие руки.
— Она улетает в Америку.
— Зачем?
— За счастьем. А зачем ты ее фотографировал?
— Для себя.
— Ты не маньяк, случайно? Для себя делают три фотографии, чтобы повесить на стеночку и любоваться, а у тебя полторы тысячи. Вся ее жизнь шаг за шагом. И знаешь… я никогда не думала, что Даша знакома с Зинаидой Петровной.
— Я тоже.
— То есть?
— Когда я увидел их вместе, я был очень удивлен.
— Настолько удивлен, что быстро сориентировался и сделал несколько снимков?
— Почему бы и нет.
— А зачем тебе мертвый Брит?
— По чистой случайности я был там.
— Был там… а теперь оказался здесь.
— Все мы где-нибудь оказываемся.
— Ты свои фразочки брось. Раньше ты говорил не то.
— А что я говорил?
— Ты говорил, по-настоящему свободны только прототипы.
— Так и есть.
— Тогда почему ты сидишь здесь, вместо того, чтобы вести свободную жизнь?
— Я веду свободную жизнь. Я живу той жизнью, которую выбрал.
— Ты выбрал этот дом? Эту тьму? — Валерия обвела взглядом вокруг себя. — А как же все те Налысники, которые от тебя зависят? Они тоже сидят в темном доме с поломанной ногой?
— К сожалению, да.
— И сколько ты будешь болеть и не выходить из дому, столько будут болеть и они?
— К сожалению.
— И сколько твоя нога будет болеть?
— Кто знает. У вечности свои масштабы.
— Но ведь твоя волна, какой-нибудь Налысник в каком-нибудь миллион-надцатом мире может и не дожить до твоего выздоровления.
— Может и не дожить.
— И ты не хочешь ничего изменить в их судьбе?
