— Странный вопрос. Их судьба — это моя судьба, а я своей судьбой доволен.
— А они, может быть, нет!
— Может быть, и нет. Но что делать? Я такой, какой я есть.
— Плохо иметь такого прототипа, как ты.
— Плохо его совсем не иметь — это значит, никогда не родиться. А если родился, живи той жизнью, которую тебе дают.
— Но если мне не хочется, которую дают! Если мне хочется все изменить?
— Что именно?
— Все! Все!
— Пытайся.
— Но какой смысл, если свободой воли обладает только мой прототип? Что я буду пытаться? Визуализировать, как Даша?
— Можешь попробовать что-нибудь другое. Средств много.
— Попробовать, чтобы убедиться, что я не прототип? Вот мама моя — она прототип или нет? Как понять, это она сама, по своей воле пьет, или пьет ее прототип? И что делать, если все-таки прототип? Прототипами не становятся, ими рождаются. Хочет прототип лежать в темном чулане и лежит. Хочет пить — и пьет. А людям — мучайся?
— Тебя-то что мучает?
— Юлдасов умер. Как понять, он умер или просто перешел на другую волну?
— Это может понять только он.
— А когда поймет, то сможет изменить свою жизнь?
— Да, если захочет.
— А вернуться к людям сможет?
— Да, если захочет.
— Почему же ты не возвращаешься?
— Это никому не нужно.
— А я знаешь, что думаю?
— Что?
— Что все ты врешь. Ты не умирал. Это какой-то хитрый ход. Умер твой дружок Мендус и лег в ванну вместо тебя. А ты меня дурачишь, чтобы я не сдала тебя ментам.
— Вчера я лежал здесь и думал… быть мне или не быть. И пришел к выводу, что лучше все-таки не быть. Лучше для всех. И я ушел. А диск оставь себе, он уже никому не нужен.
Валерии стало холодно. Она вдруг отчетливо поняла, что та синева, которая лилась на нее из окна, была не синевой люминесцентной лампы с улицы, а естественным светом этой комнаты. Глаза ее так и не привыкли к темноте в углублении, там, где стоял диван, и она по-прежнему не могла ничего различить в этой черной нише.
— Ты ушел? — Валерия привстала на дрожащих ногах. — А с кем я сейчас разговариваю?
Валерия привстала на дрожащих ногах. Держась за спинку стула, другой рукой она нашаривала что-то в темноте.
— Не включай, — услышала она в ответ на свое молчаливое движение.
Но, не слушая этой просьбы, она снова и снова проводила рукой по стене, пытаясь нащупать выключатель.
Голос повторил:
— Не надо.
Вспыхнул свет. Валерия обернулась. На диване беспорядочно громоздилось что-то: одеяло, подушка, скомканное покрывало и плед. Во всем этом угадывались очертания человека. Она подошла ближе и отдернула одеяло — под ним лежал труп.
Споткнувшись о ботинок, брошенный на полу, она чуть не упала. Валерия не помнила, как оказалась у двери и как открыла ее, но когда одной ногой она уже стояла на улице, в спину ей донеслось:
— Не уходи.
Валерия побежала. Она хватала воздух открытым ртом, но никак не могла вдохнуть. Поскользнувшись на замерзшей луже, она вскочила в покрытую тонким льдом полынью. Весна в этом году была поздняя. Пробежав по полынье, как посуху, в темноте она врезалась в куст, прорвалась сквозь него, оцарапав себе шею и руки, и увидев перед собой кромешную тьму пустыря, поняла, что заблудилась.
24. Мечты сбываются
Ласковая преподавательница со змеиным ртом что-то объясняла, тыкая ручкой в строки дипломного проекта. Она ударяла стерженьком в свежеотпечатанные листы, и стерженёк этот казался Валерии осиным жалом — он оставлял на белой бумаге красные следы, как укусы. Замечания касались ширины полей, междустрочного интервала; потом было сказано что-то о 'вступе' и 'высновках' (сами слова эти нужно было набирать жирным шрифтом и располагать посередине). Преподавательница также вскользь коснулась плана, отметив неправильную расстановку частей и нумерацию. Валерия слушала, глядя на ее тусклые желтые букли, и всё ждала, что еще чуть-чуть, и из этого узко раскрывающегося рта мелькнет узкий раздвоенный язык.
Но все обошлось. Доцент Маклакова всего лишь похвалила ее и сказала, что в целом проект хороший. Валерия закрыла дешевую пластиковую папку, поблагодарила, попрощалась и пошла к выходу.
Взяв на работе отпуск за свой счет (все равно делать там было нечего), она решила вплотную заняться дипломной работой и получить несколько консультаций у своей руководительницы, чтобы не было потом проблем. С чувством выполненного долго Валерия стояла на остановке, поджидая трамвай. Единица уже приближалась, и люди стоящие вместе с ней, оживились и задвигались, когда в сумке у нее завибрировал телефон. Это была Аллочка.
— Ты где? — спросила она деловито.
— На пересечении Челюскинцев и Мира.
— Что делаешь?
Слова Аллочки были отрывисты, но это не было невежливостью. Валерия привыкла к ее краткости и отсутствию приветствий, ведь бывали моменты, когда в рабочем цейтноте ей приходилось экономить каждую секунду.
— Домой еду.
— Стой там, — вежливо приказала Аллочка, — сейчас подъедет Вася и заберет тебя.
— Куда?
— К Юлдасову.
— На похороны?
— На встречу.
В телефоне зависла пауза.
— Он что… 'воскрес'? — хотела спросить Валерия, но прикусила язык.
— Ранен, — сказала, как отрезала, Аллочка, и вслед за этим в трубке послышался всхлип.
Валерия пришла в себя.
