Это был только подросток, но лицо его своими пропорциями и угловатыми чертами напоминало лицо взрослого. Он престранно морщился, и непонятно было, отчего. Морщинками покрывался лоб, нос, щеки; они залегали у глаз и рта, и от этого он выглядел, как старичок. Единственное его достоинство, высокий рост, и то обратилось ему же во вред. Из-за высокого роста он был всегда заметен, всегда уязвим. Всеобщее внимание доставляло ему невыносимые страдания — мальчик этот был скромен до болезненности.
Всё то время, которое учительница говорила эти несколько фраз, Андрюша мучительно морщился, лицо его краснело, и даже как будто коричневело с натуги. Эти взгляды, эти шепотки, прокатившиеся по классу, привели его в страшное волнение. Даже не взглянув на своих одноклассников, Андрюша прошёл между партами на то место, которое указала ему учительница. Он не стал доставать из рюкзака учебники и тетрадки и раскладывать их на столе — он затаился: сцепил пальцы в замок, склонил голову, перестал шевелиться и, кажется, перестал даже дышать. Андрюша, как и прежде, никого не видел, но ловил настроение класса всем своим существом. Ясик и компания обернулись на него со сладкими улыбками. Он даже не посмотрел на них, но не было сомнений, что почувствовал их всей кожей.
***
Это случилось неожиданно, и это было так необъяснимо. Никогда еще Глеб не видел женских слез, а тем более маминых. Не видел покрасневших глаз, пунцовых пятен, проступивших у мамы на щеках, и резких морщин.
То вдруг она принималась целовать его, обнимать и прижимать к себе, то, отстранившись, говорила: 'Иди спать'. Это был Новогодний вечер. Глеб никогда не думал, что Новый год бывает таким — со слезами, истерическими объятиями и пятнами на щеках. Отца в ту ночь дома не было.
Глеб стыдился ее объятий даже перед самим собой. Поцелуи и ласки были ему противны, но до боли раздирали сердце. 'Что с ней'? — подумал Глеб и с облегчением ушел, когда мама отправила его спать.
Стояли новогодние каникулы, и Глеб сидел дома. Папа вернулся только спустя несколько дней, и у них сразу же воцарилась гробовая тишина — так папа с мамой скандалили. Иногда мама порывалась что-то высказывать, но папа отвечал ей учтиво, даже любезно, и спор затихал, не начавшись. В эти дни мама разговаривала с бабушкой по телефону, и Глеб услышал, как она сказала: '…нельзя. Надо беречь его. Ведь он у нас нервнобольной'. Тогда впервые он узнал, что в доме у них есть нервнобольной. Кто-то из них двоих — неужели папа? Много еще непонятного говорила мама, но больше плакала.
Между тем Глеб не переставал чего-то ждать. Внешне казалось, что изо дня в день продолжается одно и то же, и жизнь его не изменилась. Да, всё было то же, но всё было по-другому. Это временное затишье, каникулы, немного залечили его ненависть, но только лишь залечили. Кто знает, если бы ему сейчас удалось исчезнуть отсюда навсегда и объявиться где-нибудь на другом конце света, и навсегда забыть лица Ясика, Аленки, Володи и других, — может быть, тогда его ненависть вылечилась бы почти полностью. Она покрылась бы толстым слоем новых впечатлений, событий и лиц и только изредка давала бы знать о себе еле слышным, не каждому заметным заиканием. Это проявлялось бы в какие-нибудь особенные моменты, и никто бы не понимал, от чего это начинается и как проходит. Глеб и сам не понял бы и не захотел понимать — он бы уже давно жил другой, счастливой и радостной жизнью, и был бы не склонен задумываться над такими пустяками.
Но не так была скроена его вселенная. Никогда она не давала ему убежать от мучительных вопросов, а наоборот, то и дело тыкала его в эти вопросы, как слепого котенка в молоко.
Так случилось и по выходе с каникул. Ну зачем, спрашивается, для чего — явился в их класс этот новенький? Никому он не мешал, и был никем не замечаем по целым дням, но от одного его вида Глебу делалось нехорошо. Вокруг новенького сразу же образовалось пустое пространство, которое обещало вскоре чем-то заполниться. Глеб не осознавал этого ясно, а лишь болезненно приглядывался — не к новенькому, нет! — к пространству, к этой пугающей пустоте. Он замечал ее всегда краем глаза — замечал нечто, что можно было бы назвать отсутствием присутствия. Присутствия чего?
Вряд ли кто-то из класса был по отношению к новенькому таким же внимательным, как Глеб, если не считать вниманием цепкое приглядывание Ясика и его друзей.
За фамилию Маковеев новенького прозвали Мак. Глеб точно знал, что от этой клички ему не жарко, не холодно. Новенького не обижали слова. А только лишь взгляды, жесты и любое внимание, направленное в его сторону. Ясик и Кº постепенно подбирались к нему, ощупывали его своими усиками, но пока не могли разгадать. Мак был не трус — это Глеб видел совершенно ясно, но в то же время он был невероятно слаб. В чем-то, в какой-то неопределимой области души, новенький был слабее, чем все мальчики в классе, и даже, чем все девочки. Он был слабее любой самой крохотной букашки. И Ясик тоже очень хорошо это почуял.
