Глеб пришел в класс совсем без настроения, если только в его ровном и всегда одинаковом выражении лица можно было подозревать какое-то настроение. Все знали, что он псих, но все знали также, что он всегда безразличен. И именно потому что безразличен — именно поэтому и псих. Не нужно только приближаться к нему и затрагивать, а то ответ мог быть неадекватно жесток. Впрочем, эту 'жестокость' уже давно раскусил Мурка, который и пользовался ею безгранично. Он один знал, как 'жестокость' Глеба обернуть себе на пользу, и не было в классе человека, который относился бы к 'психу' снисходительней и добрей. Правда, с некоторых пор Мурка стал замечать за своим подопечным странную нервозность, но мелкая канцелярия и деньги Глеба переходили в его собственность регулярно, так что этой нервозности он значения не придал.
А Глеб в это время почувствовал, что почти успокоился. И насчет Маковеева, и насчет Ясика, и даже насчет Аленки. Он по-прежнему считал себя не вправе смотреть на нее, только теперь ему смотреть уже и не хотелось. Спокойствие и даже безразличие завладело им, именно то безразличие, которое ему приписывали, и которое походило на одеревенелость всех чувств.
На перемене он бесстрастно наблюдал, как кучкуются 'Ясики' — так он называл про себя мальчиков, которые учиняли издевательства над Маковеевым, — и ничто не трогало его сердца. Не тронуло даже и тогда, когда Сом, паскудно ухмыляясь, вытащил из угла швабру. Зачем швабра понадобилась ему, ведь не полы он собирался мыть? Но Глеб помнил, что в умелых руках Ясика даже такой невинный предмет, как мочалка, может стать инструментом пытки. Он следил за Сомом, все еще пребывая в равнодушии.
Сом повертел швабру в руках — она была старая, деревянная, с отполированной до блеска коричневой ручкой и массивной перекладиной внизу. Вертеть швабру было не так безопасно, как оказалось. Один раз он высоко поднял ее и чуть не разбил стеклянный плафон под потолком; второй раз, как бы задумавшись, опустил ее на голову Маковеева. И поскольку Маковеев с каким-то неведомым упрямством давал себя бить, то опустил еще раз. Мел широко раскрыл свой мелкозубый рот и гоготнул.
Тут же, словно гоготанье это было сигналом, встал с места Ясик и толкнул Маковеева в плечо. Он толкнул его не больно, а будто приглашая по-дружески участвовать в чем-то интересном. Маковеев понял это приглашение, но продолжал сидеть на месте.
Его вытащили из-за парты. Вывели перед классом и поставили у доски. По лицам их Глеб видел, что никто не собирается бить Мака или истязать, и непонятно было, зачем он им понадобился. Но и Ясик был не так прост. Он и сам разгадал Маковеева, а именно: что наибольшую пытку ему доставляет не боль, а проявленное к нему внимание.
Проверив для чего-то, хорошо ли застегнуты на пиджаке Маковеева пуговицы, Ясик дал команду начинать.
Сом подошел с деловым видом к своей жертве, взял ее за руку. Вопреки своему обычному поведению, Маковеев на этот раз поостерегся — он с боязнью посмотрел на швабру и даже сделал попытку бежать, чего с ним раньше не происходило. Сом заметил это испуганное движение, и оно вдохновило его. Он смело оттопырил рукав (не рука, а рукав был нужен ему!) и просунул туда черенок от швабры. Он просунул его больше чем на треть, так что черенок под пиджаком дошел до лопаток, а рука у Маковеева стала несгибаема и торчала под прямым углом к туловищу. По классу прокатился смешок. Все притихли и ждали что будет. Сом продолжал пропихивать швабру, и к удивлению всего класса Маковеев начал сопротивляться. Это выражалось в том, что он двигал свободной рукой, мешая черенку швабры проскользнуть в другой рукав. Но его сопротивление лишь подзадоривало Сома. Зайдя с другой стороны, Хлебало насильно выпрямил руку Маковеева, и черенок тотчас же проскочил. Он вышел в другом рукаве, поставив и другую его руку под прямым углом к туловищу. Таким образом Маковеев оказался распят.
Он был распят на швабре! Весь класс покатился со смеху. Даже те девочки, которые к их забавам относились сдержанно, в этот раз засмеялись. Впервые Маковееву сделали то, что было не больно, но причинили мучения большие, чем когда бы то ни было.
Маковеев потемнел лицом. Его краснота, которая была скоричнева, залила шею и уши. Он еще раз дернулся всем телом, пытаясь вытряхнуть швабру из рукавов, и затих.
Мел скакал вокруг него, как ранний христианин вокруг аутодафе. Казалось, если бы сейчас дали команду развести под распятым костер, он первый бросился бы искать дрова. Не зная, чем выразить свою радость, он то подскакивал к Маковееву и тыкал ему пальцами в глаза, то тащил его сзади за волосы, выгибая все тело на излом.
