Еще случилась такая беда: с некоторого времени Глеб начал ощущать боль новенького как свою. Когда Мак отвечал у доски, смотреть было невыносимо, и Глеб всегда отворачивался. Нельзя было сказать, что Мак был нескладен, неловок или лез за словом в карман, — хотя и это тоже. Но главное — он страдал. Учителя подбадривали его: 'Соберись с мыслями. Я вижу, что ты знаешь, просто теряешься. Будь уверенней', - и прочие никчемные слова поддержки. 'Но если вы знаете, что я все знаю, зачем же вы мучаете меня?' — читалось у него на лице. То же самое думал Глеб. Когда Мак выходил отвечать, это каждый раз была маленькая казнь, а когда возвращался на свое место — отсрочка пытки.
***
В один день на перемене Глеб заметил вокруг новенького какое-то движение. Нервы его напряглись, и он удвоил свое внимание, состоящее в том, чтобы замереть дыханием, полуотвернуться и боковым зрением ловить, что происходит у парты Мака. Мурка подошел к Маку и начал на что-то уговаривать. Тот вяло отказывался. Глеб их слов не расслышал — свое собственное дыхание мешало ему. Оно было очень шумным, кроме того, ужасно стучало сердце. Мурка настаивал; Мак поднялся и подошел к группе мальчиков. Здесь были всё те же лица, но на этот раз еще одно новое лицо, а вернее, старое лицо в новом качестве подключилось к компании — это был Мел. Со своим низким лбом и продавленной переносицей он вертелся вокруг и подпрыгивал. Вид его был подобострастен. Он беспрестанно улыбался какой-то новой, неведомой доныне улыбкой, обнажая мелкие частые зубы. Это-то больше всего испугало Глеба.
Мела он не жалел. Как бы ни издевались над ним в классе, от всего этого ему делалось только противно, а не жалко, как не жалко бывает раздавленную гусеницу. Но при виде того, как новенький подходит к компании, у Глеба упало сердце.
Вот, ему что-то сказали. Он стал с ними в один кружок. И тут неуловимым движением, таким быстрым и точным, что произвести его мог только Ясик, Мака толкнули. Дальше всё происходило по известному сценарию.
Глеб сидел, сжавшись в комок. Потом набрался сил и прямо посмотрел на 'играющих'. Еще несколько лиц обернулось к ним, но никто не выразил возмущения, лишь интерес к новинке.
Безвольное тело металось по кругу; раздавался хохот Мела. Он толкал 'мячик' с особой прытью, которую до этого никто в нем не подозревал. Участвовал также и Мурка. С мелким подхихикиваньем, осторожничая, он предавался новой забаве. Мурка не толкал, а лишь слегка подталкивал добычу; он был на чеку, и казалось, в любой момент готов был отпрянуть от компании. Хлебало откровенно наслаждался; Сом рьяно выполнял волю своего повелителя, впрочем, не без удовольствия. Несколько времени спустя, от группы отделился Ясик и отошел в сторону. Он любил иногда, отойдя на расстояние, любоваться на хорошо поставленное дело. Бывало, что и совсем не участвовал, а только науськивал чернь.
Глеб отвернулся. Он смотрел в окно, пережидая сильный стук сердца. Каждый толчок, каждый шлепок и резкий хохот отдавались эхом в его голове.
Через несколько минут по особому глухому стуку стало ясно, что Мак упал, и Глеб облегченно вздохнул. Он не обернулся посмотреть, как все разошлись, как Мак поднялся и побрел куда-то в сторону.
Нужно ли говорить, что с этого дня ненависть его, утихшая на время, стала зреть, как гнойник.
Выждав день и поняв, что никаких репрессий не последовало, и они остались безнаказанными, Ясик и компания воодушевились. Проделки следовали за проделками, явились и новшества. Обычная 'мочалка' стала теперь куда как разнообразней по своей жестокости. Поскольку сил и выдержки у Маковеева было больше, и глаза его не тотчас выскакивали из орбит, к нему применяли дополнительные и все более изощренные пытки. Мел был забыт, но не окончательно. Иногда в этих забавах он радостно подвизгивал, за что получал от Ясика удар кулаком в грудь, — но это было уже наградой и признанием права равного. Теперь его только изредка били по лицу. Ясик полюбил бить по носу Мака, как раньше бивал Мела. Мак никогда не хныкал, и Ясик, чтобы добиться от него хоть какой-то реакции, раз от разу становился всё ожесточенней. Мак не сгибался, не защищался руками, а с каким-то необъяснимым упрямством давал себя бить.
***
Этот день не был особенно тяжелым. К Маковееву не приставали, и он сидел тихо в стороночке, стараясь, как всегда, быть для всех незаметным. Незаметность было то, к чему он стремился, чего всеми силами желал, но что ему никак не удавалось. В издевательствах, которые над ним производили, едва ли не главной составляющей мучения было то, что он был у всех на виду. И если бы некто всемогущий предложил ему испытывать мучения вдвое большие, но втайне от всех, он согласился бы — до того невыносимо было для него внимание публики.
