— Знаю. У всех бухгалтеров лица одинаковые.
Валерия разглядывала его, присматриваясь к каждой черточке.
— Слушай, а ты зря на бухгалтера учишься. Тебе надо было идти в театральный.
Глеб подавил самодовольную улыбку.
— Может, еще пойду, — тихо сказал он. — Встаем, твоя остановка.
***
На площадке второго этажа Валерия остановилась. Остановился и Глеб.
— Что там? — спросил он, видя, как она прислушивается к чьей-то двери.
— Если бы у меня были такие ботинки… — Валерия попятилась назад, будто для разбега. — Если бы у меня были такие ботинки… — повторила она. — Я вынесла бы эту дверь к чертовой матери.
— Сделать?
Валерия глянула с легким испугом:
— Нет. Не сегодня. Пойдем.
Они начали всходить на третий этаж.
— А кто там живет? — поинтересовался Глеб, имея в виду дверь на нижней площадке.
— Одна тварь.
Остановившись перед своей квартирой, Валерия достала ключи. Она уже собиралась вставить ключ в замок, но опустила руку и посмотрела на Глеба.
— Ты знаком с моей мамой?
— Видел один раз. Она к нам еще на ту квартиру приезжала.
— Ты это… если что, не удивляйся.
— Не буду.
— Что бы ты ни увидел, — добавила Валерия. — У нее сейчас тяжелый период.
И она вставила ключ в замочную скважину.
Но замок почему-то не поддавался. Валерия почти сразу догадалась, что с той стороны тоже вставлен ключ. Она прекратила свои попытки и прислушалась. Из-за двери звучала музыка — простая ресторанная дешевка, в народе называемая 'шансон'. Что-то про настоящих мужиков, настоящих женщин и реальную жизнь. Там было всё: бокал вина, любовь, две сигареты, тающих в ночи, — но почему-то все это 'настоящее' и 'жизненное' оставляло после себя неизгладимый привкус свежей блевотины. Радиостанцию, которая передавала эти песни, Инга так полюбила в последнее время, что слушала ее день и ночь.
Постояв еще немного около двери, Валерия уловила запах дыма. Это не был дым от огня — так пахла гарь от истлевших на плите органических веществ, а проще говоря — от двери ее тянуло паленым мясом. Она громко постучала в дверь. Никто не откликнулся. Валерия не слышала материных пьяных шагов, не слышала и трезвых; не раздавалось шороха, означающего, что кто-то встает с дивана… Валерия постучала что есть силы. Кроме музыки, изнутри не доносилось никаких звуков.
— Может, ее дома нет? — спросил Глеб.
— Ключ в замке с той стороны.
— Может, это не ключ, а что-то забилось?
— Что?!
Валерия начала расстегивать сапог.
— Зачем это?
Подъезд вздрогнул от грохота железной набойки о железную дверь. На жестянке двери образовалось несколько крохотных острых вмятин, но открывать по-прежнему никто не спешил.
— Давай я попробую, — участливо предложил Глеб.
— Вынести дверь? Еще успеешь.
Валерия стучала неистово. Она била в дверь, как в барабан, после чего прислонилась к стене и сказала:
— Она там.
— Спит? — спросил Глеб.
Валерия ничего не ответила и начала стучать снова.
— Мы подымем соседей, — сказал Глеб как можно спокойней. — Может, она ушла в магазин?
Тогда Валерия опустила руку с сапогом и крикнула:
— Дым! Ты слышишь дым?
Он постоял, втягивая ноздрями воздух, и ответил:
— Слышу.
Дверь напротив отворилась. Заспанный мужчина со всклокоченными волосами смотрел на них недружелюбно, но ничего не говорил. Глеб тоже некоторое время смотрел на него, потом сказал вежливо:
— Здравствуйте. У вас есть монтировка?
Мужчина скрылся в глубине квартиры.
Глеб орудовал монтировкой так, будто всю жизнь тренировался. Не прошло и полминуты, как дверь была открыта, и из нее повалил густой синеватый дым. Музыка продолжала звучать, и хриплый голос из динамика только усиливал мертвящую тишину квартиры.
Но странно: с тем же упорством, с которым Валерия только что рвалась в свой дом, она остановилась. Дверь была открыта, и можно было войти, однако она застыла на месте, прижав пальцы к губам. Забытый сапог выпал из руки на пол, и бетонный холод совсем не чувствовался сквозь тонкий носок. Глеб пошевелился рядом. Валерия посмотрела на него.
— Я сейчас, — сказал Глеб и шагнул внутрь.
Он отсутствовал целую вечность — так показалось Валерии. За это время она успела прислониться спиной к стене и сползти по ней вниз. Глеб успел подхватить ее.
— Она жива, жива, — быстро заговорил он. — Заснула в дыму. Я отхлестал ее по щекам. Сковородка сгорела, — продолжал он, почти внося Валерию в квартиру. — Дым. Я окна открыл. Вот она, на диване.
Холодный воздух ворвался в комнаты. По полу катались бутылки. На диване сидела, а не лежала Инга, в нижнем белье, с запрокинутой головой. Глаза ее были закрыты, и все лицо имело то выражение совершенной безжизненности, которое бывает у мертвецов.
— Жива, жива! — повторил Глеб. — Вот смотри, — он схватил за плечи сидящую Ингу и начал трясти.
В ответ раздался слабый стон, но глаза не открылись. Валерия села на пол и заплакала.
20. Вера
Никак не думал Юлдасов, что конференция закончится таким фарсом. Запланированное им еще полгода назад мероприятие обещало дать приток новых идей, но на самом деле дало новую головную боль, да и только.
