Вернувшись тогда из леса с Дашей, он зашел в свой номер и подумал, что приключения уже закончились. Трещинка была замолена, но в глубине его существа зарождалась мелкая дрожь. Он почувствовал ее, как только вступил в этот лес на песчаные тропинки, а когда Даша начала бормотать что-то о ёжиках и шарфе, она достигла своего пика.
Наскоро попрощавшись с Дашей, Юлдасов зашел в свой номер, но дрожь не унималась. Он выпил коньяка, прилег, и тут его страхи разрешились самым неожиданным образом — в комнату ворвалась Вера. Она влетела, как только Юлдасов приоткрыл дверь на небольшую щелочку, не желая никого видеть и ни с кем говорить. В вечернем и неизменно коротком платье, с распущенными волосами, она заскочила в прихожую и бросилась в спальню. Обнюхав все углы и, наверное, заглянув даже под кровать, она остановилась, и сказала:
— Здравствуй.
— Здравствуй, — ответил Юлдасов, вальяжно проходя по комнате.
Он старался, чтобы его походка выражала как можно больше расслабленности и покоя.
— Ты могла бы предупредить, — бросил он на ходу.
Вера уселась в кресло и еще подрагивающей рукой налила себе коньяка.
— Что-то ты зачастила, — проворчал Юлдасов и мысленно возблагодарил провидение за то, что несколько минут назад оно надоумило его провести вечер в одиночестве.
Вера продолжала приглядываться к нему и втягивать воздух ноздрями. Подойти к мужу и проверить его рубашку насчет волосинок и следов от помады она не решилась.
Он уже успел снять пиджак и выпустить рубашку из брюк, приобретя тем самым домашний, чуть-чуть неряшливый вид. Вера впилась в него глазами и продолжала следить за каждым жестом. Юлдасов прилег на диван.
— Надоело все. Голова болит, — устало сказал он.
И усталость ему не нужно было слишком изображать. Он почувствовал, как с появлением Веры дрожь, ухватившая за душу, отпускает, и в душу возвращается покой.
— Кто здесь? — спросила Вера, изображая езразличие.
— А! — мяукнул он, — Овечка, Соломко, Сальников. Как всегда.
— И всё?
— Всё. Почему одна, без Пашки?
— Пашка у бабушки.
— Так-так…
Супруги продолжали прощупывать друг друга взглядами. Взгляды их были как острые спицы, которыми они исподтишка тыкали друг в друга, он — лежа на диване, она — сидя в кресле. Юлдасов судорожно соображал, под каким бы предлогом выйти и сделать один важный звонок.
Вера не выдержала первая. Она сбросила туфли на ковер, утомленно опустила ноги в мягкую длинную ворсу и встала. Без каблуков она сразу показалось Юлдасову безопасной и своей. Вера подхватила туфли и понесла их в прихожую, оттуда завернула в душ, послышалось шуршание одежды, и Юлдасов опрометью бросился к своему пиджаку. Запутавшись в полах, он подумал, что сейчас вырвет подкладку кармана, если не достанет этот проклятый телефон. Так и получилось — в пиджаке что-то треснуло, зато телефон оказался у него в руках. Вызвав охрану, он проговорил глухо и сдавленно:
— Дашу домой. Быстро!
Тогда он решил, что все это было из-за Даши и из-за внезапного приезда Веры. Но сейчас, сидя в своем кабинете, Юлдасов почувствовал, как эта необъяснимая дрожь поднимается в нем снова. Он нажал кнопку у себя на столе и сказал в пространство:
— Незнанову ко мне.
***
Валерии вспоминался фильм, виденный когда-то в музее. Там были дамы в шляпках, вуали, перчатки, зонты, у платьев туго перетянутые талии и какие-то странные, нездешние лица. Они жили здесь — они жили, все эти люди — мужчины и женщины. Дамы выступали с большим достоинством, мужчины чинно вели их под руку, неся на головах черные и у всех одинаковые котелки. Кем они чувствовали себя? Кем они были для самих себя в этих котелках и вуалях? Были ли они людьми романтической эпохи, которая последним росчерком пера Льва Толстого распрощалась с действительностью? Вряд ли. Вероятно, они чувствовали себя необыкновенно современными, передовыми… обыденными? Чувствовали ли они себя обыденными? Понимали ли они, что их каждодневная жизнь буднична и в будничности своей невыносима? Не думали же эти люди, что о них снимут черно-белый фильм и будут хранить киноленту как редкостную реликвию девятнадцатого века, и реликвия эта будет навевать столько грусти и очарования девушке, сидящей за компьютером в джинсах и почти мужской рубашке, без всяких рюш, вуалей и перчаток. И даже без шляпки! Каково чувствовать себя девушкой в перчатках и шляпке? Не нарядиться в них, а ходить каждый день, как в самой обычной одежде?
Галина Юрьевна, финансовый директор, зашла в свой кабинет, и мимоходом взглянула на своего секретаря, как на посторонний предмет, который неизвестно для чего поставили здесь. Предмет этот был странная, неизвестного происхождения ваза, очень большая и неудобная, к которой надо было как-то приспособиться, которую следовала обходить бочком, потому что, несмотря на всю свою бесполезность и вычурность, ваза эта представляла для высшего руководства особую ценность. Галина Юрьевна уже не удивлялась тому, что иной раз при встрече 'ваза' даже не узнает ее, а сидит, уставив глаза в пространство и машинально теребя в руках отданный ей для набора рукописный документ.
