— Я упрашиваю НЕ дарить! НЕ дарить, Глеб. Ты частицу 'не' изучал, что она значит?
— А ты эту частицу отбрось, и увидишь, что получится.
— Я лучше тебя сейчас отброшу, и ты увидишь, что получится.
— Злая ты, Лера.
— Ах, да! Ведь ты у нас добродушный и спокойный человек. Только посуду на пол швыряешь перед гостями и заставляешь свою мать рыдать горькими слезами, а так ничего.
— Лера, — сдержанно сказал Глеб, — ты ничего в этом не понимаешь. — Маме, может, этого только и надо.
— А, так это ты для мамы тогда устроил?
— Нет, для себя. Но и ей так лучше.
***
Они сели в трамвай. Под ногами мерно постукивали колеса, желтые лица вокруг теснились, как тени загробного мира, и на минуту Валерия усомнилась, не выдумала ли она это все. Но, встряхнув головой, она продолжала:
— День рождения у меня будет двадцать восьмого. Будет очень плохая погода, серость, дождь. Мы будем сидеть, смотреть друг на друга и не знать, о чем говорить. Будет очень плохо.
— Откуда ты знаешь, что будет дождь?
— Он почти всегда бывает на мой день рождения.
— А что не о чем будет говорить?
— Почему-то в последнее время я исчерпала с ней все темы.
— Тогда зачем ты ее приглашаешь?
— Она моя подруга.
— Подруга, которая себя исчерпала?
— Других нет. Кстати, ты тоже никогда не рассказываешь о своих друзьях.
— Я в школе мало учился.
— При чем здесь школа?
— Друзья обычно со школы заводятся.
— Это да. А где ты еще учился?
— В интернате на Камышовке.
— Что за интернат такой?
— Для психической реабилитации несовершеннолетних.
— Ого. И за что тебя туда?
— Я одного мальчика побил.
— Сильно?
— Он выжил.
— М-да… И что, совсем-совсем там у тебя никого не было?
— Была одна девочка, мы дружили. Но она хитрая очень, и я ее бросил.
— Значит, ты теперь совсем одинокий?
— Одинокие — это те, которые в шляпках, с кринолином. А я сам по себе.
— Сам по себе… Я тебе не сказала, кроме тебя и Даши будет еще один гость, который тоже сам по себе.
— Кто такой?
— Один поэт. Не улыбайся, он правда поэт, у него целая тетрадка стихами исписана. Он и тебе даст почитать, вот увидишь. Я его вообще-то не приглашала, но он придет. Он как-то умеет незаметно навязаться. Когда-то я неосмотрительно дала ему номер своего телефона, думала, что он будет мне полезен. А вышло, что пользы от него никакой, одна болтовня.
— Какой пользы ты от него ждала?
— Да так, по одному делу.
— Скажи, а зачем ты приезжала тогда? Тоже по делу?
— Я приезжала спросить, почему пьет моя мама. То есть почему она вдруг запила.
— Откуда моя мама может это знать?
— Конечно, она не может этого знать в точности, но она может догадываться. Они ведь подруги. Вот я и приходила поговорить. А ты все испортил.
— Извини, я тогда ничего этого еще не знал.
— Если бы ты не сдернул тогда эту скатерть, твоя мама не начала бы плакать. А если бы она не начала плакать, я смогла бы задать ей несколько вопросов. А после того, как ты вывалил на пол весь ужин, она проговорила остаток вечера о тебе.
— Я уже извинился, Лера, и может, хватит об этом? Ты как моя мама. Возьмет что-нибудь одно и начнет его на всю жизнь размусоливать.
— Это я — как твоя мама?!
— А что, вы с ней чем-то похожи.
— Чем?!
— Ну, не знаю… Так, что-то общее есть.
— И я размусоливаю?
— Ну, может, я не так выразился.
— Нет, скажи, я размусоливаю?
— Ты размусоливаешь эту тему. Про ужин, про тарелки…
— Я не размусоливаю, я хотела объяснить, зачем я приезжала! И ты сам спросил!
— Лера, если бы передо мной сейчас была эта скатерть, я бы ее еще раз сдернул.
— А ты и правда псих.
Глеб встал. Он положил на сиденье пакет с продуктами, которые они купили по дороге, и направился к выходу. На ходу он скупо бросил 'пока', но, может быть, это ей только послышалось. Она проводила его удивленным взглядом. Валерия смотрела, как Глеб стоит у трамвайной двери, взявшись за поручень и глядя в стекло на свое отражение, как обычно это делала она сама. Трамвай покачивался, и Глеб покачивался в желтом свете вечерних лампочек. Потом дверь открылась, и он исчез.
***
Инга сидела на кухне, подперев голову обеими руками.
— Сидишь? — спросила Валерия, входя.
Инга ничего не ответила, а продолжала туманно смотреть перед собой.
— Ну сиди, сиди. Превращайся в животное.
— Тебе какое дело.
Валерия оглядела ее сальные, неряшливо подобранные волосы.
— А такое! Ты моя мать, кажется.
— Вот-вот. А не ты моя.
Валерия поставила сумку с продуктами на стол и посмотрела на мать.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.
— Чтобы ты мне не указывала.
— А! В самом деле! Пусть тебе лучше Зинаида Петровна указывает. Она теперь твой указчик и твой кредитор.
— Не лезь не в свое дело.
— Нет уж, я полезу! Я полезу, потому что ты ей уже вещи начала закладывать!
— Да, начала! А ты не отбирай мою пенсию. Мне в магазин не с чем выйти. Сижу дома, как прикованная!
— В магазин не с чем? Я тебе что, продуктов не ношу? Вот тебе магазин, вот! — и Валерия стала выкладывать, почти вышвыривать из пакета хлеб, колбасу и овощи. — Вот продукты, чего тебе еще?
— Я самостоятельная личность, — проговорила Инга, поглядев на дочь жалко и гордо. — И не смей лишать меня моего права и моих денег!
