Последнее лето в городе полностью

Я даже не представлял, какой была Эва раньше! Теперь она стала снобкой и истеричкой, а раньше, о, в молодости она была совсем другой, разве можно об этом забыть! Боже, как страшно стареть! Она не хотела превращаться в старуху, ни за что! У нас, мужчин, все иначе: чем больше мы стареем, тем очаровательнее становимся. Я на ее вкус был слишком молод, а я не знал? Но женщины! Для женщин стареть – это так страшно! И все равно без Эвы она бы умерла или окончательно сошла с ума, а я не знал? Но разве можно простить то, что она погубила Ливио? Своим кокетством, своей любовью к ночной жизни: не давала ему спать до четырех утра даже в период тренировок, поэтому он бросил теннис, а когда он бросил теннис, она с ним развелась. Да, Ливио Стреза – бывший муж Эвы, а я не знал? Пока Арианна рассказывала, я вспомнил, как он стоял в театральном фойе и держал бокал Эвы, и понял, что жизнь у него сложилась не очень удачно. Но все равно я его слегка презирал. Почему он не уходил окончательно? Что за люди, все время пытаются расстаться, а сами этого ужасно боятся.

– Ладно, – сказала Арианна, растапливая улыбкой строгого официанта, который наливал нам вино, – хватит о грустном. Расскажи мне что-нибудь забавное, как та история про сослагательное наклонение и твое пьянство.

– Нет, – возразил я, – давай лучше уйдем. А то у нас появятся дурные привычки. Хочешь пройтись?

Она сказала, что готова на все. Мы вышли и побрели куда глаза глядят, то и дело останавливаясь перед освещенными витринами.

– Ах, – вздохнула она, увидев шелковое платье в яркий цветочек, сшитое как будто на нее, – почему ты не богат? Мне так нравится покупать платья!

Если у меня и была отдаленная возможность разбогатеть, то ресторанный счет отодвинул ее еще дальше. Я обнял Арианну за талию, и она послушно пошла со мной, пока мы не свернули на узкую улочку, где я остановился и положил раскрытые ладони на ее груди. Они были маленькие, твердые и робкие, прикрытые легкой блузкой. Арианна прислонилась к стене и очень серьезно посмотрела на меня.

– Пожалуйста, – попросила она, – будь со мной нежен.

Потом мы несколько раз медленно поцеловались, всякий раз чуть отстраняясь, чтобы взглянуть друг на друга. Стояла такая тишина, что было слышно, как течет под мостами вода.

– Пойдем ко мне, – сказал я.

Мы снова оказались в тени, и снова из тени раздался ее голос – сначала почти мрачный, потом искрящийся.

– Ты с ума сошел? – ответила она, смеясь. – Я не хочу заниматься любовью, ты разве еще не понял? – Она в последний раз легонько поцеловала меня в губы и сказала, хватая меня за руку: – Пошли, нам обоим полезно прокатиться.

– Ты сердишься? – спросила она, садясь в машину. – Не говори, что нет, прекрасно видно, что ты страшно сердит.

Она по-прежнему улыбалась, и если делала это, чтобы меня разозлить, у нее получилось. Не сказав ни слова, я достал с заднего сиденья Пруста. Судя по всему, книжку в руки не брали.

– Хочу кое-что увидеть, – вдруг объявила она, сворачивая к реке.

Направилась к кварталу, построенному в стиле Умберто Первого, и остановилась перед окруженной просторным садом двухэтажной виллой.

– Чувствуешь? – спросила, выходя из машины. – Это сирень.

Я хорошо знал этот запах, как хорошо знал и виллу. Виллу Сант'Элиа. Проезжая здесь в последний раз несколько лет назад, я заметил красное объявление о сдаче в аренду. Рамы перекрасили, сад выглядел куда ухоженнее. Все дышало спокойствием и сдержанностью, чего в мое время не было; вилла смотрелась совсем иначе. Теперь она мне не понравилась.

– Ну что, это, конечно, не Комбре, но вполне приемлемая замена, тебе так не кажется? – спросила Арианна. – Когда живешь в таком доме, хочется только слушать музыку, ухаживать за сиренью и варить варенье.

С музыкой она более чем угадала, но я не стал ничего рассказывать о рояле Сант'Элиа, к тому же в эту секунду над крыльцом зажегся фонарь. До нас долетел хорал Баха. Арианна прислушалась, вскоре на крыльце показался мужчина в рубашке. Высокий, проворный, с полукругом седых волос вокруг шишковатого затылка. Похож на Пикассо, только выше, моложе, жестче. Он постоял, оглядываясь, затем негромко свистнул. Из глубины сада сразу послышался шум гальки и лай, появились два дога, рванувшие вверх по ступенькам.

– Тихо, – сказал мужчина, сдерживая их напор. – Тихо! – повторил он резче; собаки сели, нетерпеливо поскуливая, пока он не протянул им угощение. – А теперь пошли прочь!

Собаки топтались на месте, а лившийся через открытую дверь баховский хорал становился все громче.

– Прочь! – повторил мужчина; собаки удалились, оглядываясь на него с бесконечной тоской, но он уже отвернулся, мгновение – и все кончилось: мужчина, собаки, свет, музыка.

Я взглянул на Арианну.

– Я приезжаю сюда каждый вечер, – призналась она.

– Зачем?

– Не знаю. Наверное, это такой ритуал, а с ритуалами живется спокойнее. Некоторые из-за этого ходят в церковь. А я приезжаю сюда.

– Кто это?

– Так, один художник.