Часа полтора ничего не происходило. Потом появилась Арианна. Прикатила на машине с Ливио Стрезой.
– Прости, пожалуйста, – сказала она, – мы целый день валялись на постели и болтали, на часы я не смотрела.
Ага, теперь, когда я это узнал, мне должно было полегчать. Я поднялся, отряхивая брюки.
– Ты сердишься? – спросила она, пока я усаживался рядом. – Не говори, что нет, видно, что ты
Сидевший сзади Ливио Стреза положил мне руку на плечо.
– Надо учесть, – сказал он, – что в назначенный час встречи сестры только начинают краситься.
Его жест меня разозлил.
– А если не краситься? – спросил я.
Он убрал руку и заговорил с Арианной. Разумеется, об Эве, о ее магазине, куда мы и направлялись.
Магазином он назывался условно – квартирка в районе Тринитá-деи-Монти, которая в отличие от большинства антикварных лавок не была забита хламом: здесь выставили лишь несколько предметов мебели. Сразу было понятно, что, продав один из них, можно прожить целый месяц. Мне вспомнился отцовский магазинчик, где он прилежно, с бесконечным терпением продавал бумажных бабочек, вспомнились толстые каталоги, лупы, пинцеты и нежный запах клея, которым от отца пахло даже дома.
– Ты что, мы на когда договаривались? – возмутилась Эва, когда мы вошли.
В небольших креслах сидели молодой левый журналист, писатель-юморист и топ-модель. Очень высокая, куда выше, чем уровень моды в текущем сезоне. Все пили аперитив, Арианна цапнула с блюдечка пару оливок.
– Мы уходим, – объявила она, протягивая мне оливку.
Эва запротестовала, мол, надо вместе поужинать, а когда мы все-таки ушли, даже не попрощалась.
– Эх, – вздохнула Арианна, – ну почему вы друг другу не нравитесь?
Мы отправились в район пьяцца дель Пополо в винный погребок, стены которого были заставлены бутылками. Арианна попросила шерри, но нервничала и все не решалась пригубить.
– До чего же я невезучая, – вздохнула она, – вечно не знаю, как поступить!
– Может, разложишь пасьянс?
Сам не понимаю, зачем я сказал это, да еще таким тоном. Знаю только, что из-за окружавших нас бутылок тянуло выпить, а еще тянуло с кем-нибудь поругаться. Но Арианна не отреагировала. Ничего не сказала. Дерзкое лицо едва заметно дрогнуло, она поставила бокал обратно на стойку. Потом странно кивнула и ушла. Я не пошевелился. Медленно выпил ее шерри, стараясь успокоиться. Немного погодя взял свои вещи, тоже решив уйти, – и на улице застыл перед дверью, глядя, как по тротуару течет людской поток.
– Эй! – Она была почти у меня за спиной, в тени навеса.
– Слушай, – сказал я, – наверное, я тебя люблю.
– Ой, пожалуйста, не надо так говорить!
В это мгновение что-то произошло, что-то негромко взорвалось и рассыпалось, раздался удивленный женский голос, по тротуару покатилось то, что оставалось от набитого апельсинами целлофанового пакета. Женщина попросила помочь, я механически принялся шарить под ногами у прохожих, наши с женщиной руки периодически сталкивались, слышался смех. Когда я закончил, Арианна еще глубже ушла в тень. Я повернулся к ней спиной, мы долго стояли: она – в тени, я – вдыхая оставшийся на кончиках пальцев запах апельсинов, глядя на людскую реку, на берег которой мы выбрались.
– Не смей больше этого говорить, – глухо сказала она, –
– Ладно.
– Вот и хорошо. – Ее голос звучал из тени, как короткое гитарное соло среди оркестра – сначала робко, но с каждой нотой все ярче. – Куда поведешь меня ужинать?
– К «Чарли»?
Это был самый модный ресторан.
– С ума сошел, – сказала она со смехом, потом подняла забытый на тротуаре апельсин и принялась очищать кожуру. – Пойдем куда-нибудь, просто посидим рядом, этого достаточно.
– Нет, недостаточно, – возразил я.
В кармане лежали деньги на квартиру, так и подмывало их спустить. Мне это почти удалось в ресторане, который находился неподалеку, – красивом и дорогом, с негнущимися официантами в накрахмаленных рубашках. Мы заказали пальмито, бифштекс с перцем и бургундское.
– Здорово быть богатым! – воскликнула Арианна. – Чувствуешь себя так уверенно! В Венеции я об этом не задумывалась, я поняла это только здесь, в Риме. Зато в Венеции у меня была Эва, а здесь – больше нет.
