– Для хорошего художника он слишком похож на Пикассо, – сказал я и в то же мгновение вспомнил увеличенную фотографию Пикассо на стене ее комнаты. Черт, значит, она повесила ее вовсе не из-за Пикассо. Меня переполняла ярость.
– Подбрось меня до машины.
– Прости, – удивилась она, – но тебе не кажется, что еще рано?
– Нет, я устал. А самоублажением займешься одна.
Ее взгляд стал напряженным.
– Мог бы обойтись без грубостей.
– Да, мог бы, – согласился я.
Больше ничего не сказал. Она тоже села в машину и резко тронулась. Когда мы добрались до старушки–«альфы», я сразу пересел, даже не попрощавшись. Арианна хотела что-то сказать, но передумала, хлопнула дверцей и рванула с места так, что завизжали колеса. Я же сидел в машине и смотрел, как она исчезает в конце улицы. Я был на пределе, если что, и направился прямо домой, чтобы не зависнуть в каком-нибудь баре. Первым делом включил радио, освободил от вещей кресло, придвинул его к настольной лампе, закрыл подушкой место, где сиденье было продавлено, положил сигареты так, чтобы легко до них дотянуться, и раскрыл книгу, стараясь подчиниться убедительному внутреннему голосу, которым мы читаем про себя. Если наши души непохожи, значит, и внутренние голоса непохожи; если они одинаковы, значит, и голоса одинаковы. Так или иначе, у каждого есть совершенный, никогда не фальшивящий, нетренированный голос – возможно, он был у нас еще до того, как мы с криком появились на свет.
Когда в дверь позвонили, мне показалось, что дом рушится. Эхо электрического разряда сейсмической волной распространилось в тишине. Я пошел открывать с колотящимся сердцем. Арианна стояла за дверью и улыбалась так, будто я был стариной Богартом.
– Вот это рев! – сказала она, указывая на звонок. – Я позвонила в единственную квартиру без имени жильца. – Зайдя в прихожую, оглядела себя в зеркале. – О! – воскликнула она, встряхнув волосами. – Я
Я не ответил, она пожала плечами и прошла в комнату, глядящую на долину.
– Вот, значит, где ты живешь, – сказала она, осматриваясь.
Вокруг царило запустение: из стен торчали розетки, ремни жалюзи свисали до самого пола, по углам – горы газет, телевизор почти погребен под кучей грязных рубашек. На дверных ручках висела пара штанов. Я снял их и швырнул за кресло, но она заметила, вышло только хуже.
– Вот, значит, где ты живешь, – повторила Арианна, продолжая осматриваться. – Не квартира, а берлога. Тебе никто не помогает? Прислуга или кто другой? – Она присела на кровать. – Ты что-нибудь скажешь или как?
– Да. Не нравится – можешь уйти.
Она напряженно застыла на мгновение, затем взглянула на свои странные часы.
– Прости меня, знаю, для визитов уже поздно.
Я заметил, что она успела снять туфли, ей пришлось встать, чтобы поискать их под кроватью. Тогда я подошел и обнял ее со спины. Она не пошевелилась.
– Я пришла переспать с тобой, – сказала она хрипловато.
Мы замерли неподвижно, ожидая, пока что-то случится, один из нас сделает следующий шаг. Наконец я раскрыл объятия, и она, поколебавшись, начала раздеваться. Не глядя на меня, быстро, словно она одна и ложится спать. Когда она сняла трусики, у меня екнуло сердце, впервые в жизни я смутился.
– А ты? – сказала она, натягивая простыню.
Я присел рядом.
– Ты еще сердишься? – ласково спросила она.
Я покачал головой; мои глаза помнили сияние ее тела, я робел. Прежде чем начать раздеваться, погасил свет, а когда лег рядом с ней, рядом с маленьким крепким телом, не дотрагиваясь до него, вдруг почувствовал себя ужасно несчастным.
– Погладь меня, – негромко попросила она, пока радио доносило до нас стенания внешнего мира, – просто погладь, и все.
Я положил ладонь на ее маленький плоский живот, но не смог и пальцем пошевелить. Я был заледеневший, несчастный, во мне не было ничего, ни капли тепла, о котором я мечтал больше всего, – щемящего тепла, которое зародится в животе, разольется по всему телу и подтолкнет к ней. Оттого что она говорила тихо, почти умоляя, было еще хуже. Это не приближало ее, а делало совсем далекой, недостижимой, я чувствовал себя заледеневшим, застывшим, переполненным печалью. Радио еще долго то трещало, то бормотало, то передавало музыку. Когда я поднялся его выключить, было совсем поздно. Арианна сидела на постели. Поджав ноги, прижавшись спиной к стене, молча смотрела на меня. Тогда я сел напротив, и мы долго, внимательно разглядывали друг друга, потом снова легли. Но ничего не изменилось, в конце концов она уснула.
На рассвете посвежело, деревья в долине наполнились птичьим пеньем. Арианна проснулась, мы лежали и слушали птиц, в комнате постепенно светлело. Потом она встала, собираясь одеться.
– Лежи, лежи, – сказала она мне и, как обычно, легонько поцеловала в губы.
