Но я подошел к выходившему во двор окну, чтобы еще раз увидеть ее. Она шагала к калитке, чуть сгорбившись, чтобы солнце не светило в глаза. Повозилась с замком, села в машину и уехала. А я вернулся в комнату, глядящую на долину. При виде разобранной постели внутри все сжалось, я сорвал простыни и заново все аккуратно застелил. Но от постели пахло Арианной; я пошел заварить чай.
Пока я ждал, когда закипит вода, включил радио. Передавали старые песенки и новости со всего света. В целом весь свет пребывал в добром здравии.
Разбудила меня тишина. Комнату заливал свет, но, хотя был почти полдень, из открытых окон не доносилось ни звука. Что-то еще произошло ночью – что-то, что неумолимо продолжалось. Я встал с постели и пошел на балкон. Долина молчала под грузом прозрачного, неподвижного неба, воздух застыл, словно в ожидании предзнаменования. Я не сразу понял, что дело в жаре. Затем сообразил, как поступить. Странно, что смена времен года рождает желание оказаться в другом месте. Возможно, меняется воздух, наводя на мысль о другом климате, возможно, мы осознаем, что время идет, а сами мы топчемся на месте, – так или иначе, всякий раз, когда погода менялась, меня тянуло поднять паруса. Чаще всего я ничего не предпринимал. Однако тем утром все-таки решил их поднять. Сложил в маленький чемодан несколько рубашек и книг и за завтраком стал размышлять, куда бы поехать на имеющиеся деньги. Их было немного – и денег, и подходящих мест. Кстати, подходящих мест оставалось все меньше.
Я задумался о севере. Не о Милане – домой возвращаться не хотелось, почему-то я подумал об озере Стреза, где в это время полно цветущих азалий и старичков в белом, которые сидят себе в тени величественных гостиниц, пьют апельсиновый сок и читают газеты, пока из-за гор на них поглядывает Европа. После обеда зазвонил телефон. «Да, неплохо, – согласился Грациано Кастельвеккьо, – только на Крит не езди. Там одни камни». Он вернулся накануне или днем раньше – сам точно не помнил, помнил только, что разыскивал меня, это да. «Главное – не принимай поспешных решений. Жду тебя, – сказал он, – здесь такая красота».
Красота была на пьяцца Навона; когда я туда добрался, меня, как обычно, посетила глупая мысль о том, что небо над площадью красивее, чем над остальным городом. Я сразу заметил старого приятеля. Он был в одном из своих легендарных костюмов, сидел в кресле бара «Домициано», подставив солнцу бледное лицо в темных очках. Грациано отпустил бороду, обе руки были заняты: в одной он держал пиво, в другой – скотч.
– Не надо столько пить, – сказал я, подходя сзади, – ты разве забыл, что алкоголь – медленный убийца?
– А я не спешу.
Мы всю жизнь так шутили. Когда расцеловались, я спросил, зачем ему борода. Грациано поднял палец, призывая говорить тише.
– Я здесь инкогнито, с бородой и в темных очках. Как незадачливый исполнитель кул-джаза.
Для полноты картины не хватало наркотиков, но он сказал, что это для университетской публики, что лучше всего – старый добрый
– Вот ты и выдал себя, – заметил я. – Никто, кроме тебя, не пьет сразу из двух стаканов.
– Неправда, – возразил он, поднимая обе руки, – здесь тоже все изменилось. Теперь никто не держит скотч в левой руке, а пиво – в правой, правильно держать пиво в левой, скотч – в правой, и никак иначе. Я на этом собаку съел. Ну, как дела?
– От кого прячешься?
– От жены, малыш, и помни: ты меня не видел. Только не думай меня заболтать, я спросил, как у тебя дела.
– А как ты думаешь? – сказал я, обводя взглядом площадь. – Все у меня нормально.
В этот час на площади паслись в основном старики, дети на велосипедах и жмущиеся к фонтанам мамаши. В барах, в тени церкви, немногочисленные посетители пили кофе, листая газеты. Не хватало только азалий и озера. Вокруг не было ни одной знакомой физиономии, хотя еще пару лет назад мы бы постоянно наталкивались на друзей, переговаривались между столиками, перемещались туда-сюда вместе с креслами, чтобы их не увели. Прошли те времена, лишь официанты были те же самые, официанты всегда те же самые, что бы ни происходило. Увидев старину Энрико с лицом не пользующегося успехом комика, я заказал апельсиновый сок. Грациано ухмыльнулся.
– Не думай меня заболтать, не надейся обхитрить лучшего друга. Мне прекрасно известно, что на закате ты запираешься в сортире и пьешь
– Нет, – сказал я, – неправда, и тебе это известно.
– Точно, – ответил он, – я вру, зная, что вру. Просто грустно вернуться домой и увидеть, что в твою честь глотают витамины. Расскажешь, почему завязал?
– Боялся, что у меня получится.
– Что получится?
– Отдать концы.
Он помолчал, потом стал раскуривать сигару, что заняло некоторое время. Закончив, повернулся ко мне с обезоруживающей улыбкой.
– Вот молодец, все-то он у нас знает.
