– О господи! Ты только послушай. Я претерпеваю адские муки, а он чем занимается? «Илиаду» читает!
– Чтобы нам было о чем поболтать, когда ты вернешься, – сказал я. – Разве ты побывал не на воспетых Гомером морях?
– Скажешь тоже, – вздохнул он, – там одни камни.
– А море? Какое там море?
– Море? – Он на мгновение задумался. – Море было вокруг.
Мы пошагали вдоль Тибра в густой тени платанов. То и дело останавливались полюбоваться видом на берега, менявшимся с каждым поворотом реки, – на купола, мосты, старинные здания, словно пропитавшиеся светом и сберегающие его до сумерек. Наконец показался замок Святого Ангела – темный и массивный по сравнению с окружением, с ржавым ангелом на верхушке.
– Надо что-нибудь замутить, – заявил Грациано. – У тебя какие планы?
– Я же тебе говорил.
– Так не годится, малыш. Никто за тебя не решит. Так больше нельзя.
– И ты туда же?
– А как же, ради спасения твоей души. Так больше нельзя, – сказал он, указывая на ангела. – Что ты ответишь, когда ангел тридцатилетия встанет перед тобой с огненным мечом и в последний раз спросит, на что ты потратишь жизнь?
Я ответил, что напущу на него своего ангела-хранителя.
– Пусть сам разбирается, он и так разъярен.
Грациано задумался и ничего не ответил. Мы дошли до пьяцца дель Пополо, где в каждом баре нас ожидало сообщение от жены Грациано. Он же делал вид, будто ничего не получал, покупая пособничество барменов огромными чаевыми. Расплачиваясь, всякий раз вытаскивал из кармана пиджака вызывавшую изумление пачку купюр.
– Роман умер, – неожиданно заявил он, выходя из бара.
– Так все говорят.
– Мой роман, – уточнил он.
Я огорчился: роман был единственным, что держало его на плаву.
– Слишком трудно и слишком бессмысленно. Надо заняться чем-то настоящим, иначе что мы ответим ангелу? – Он поднял худой палец. – Пора тебе узнать, как на самом деле устроена жизнь. Хочешь, твой лучший друг объяснит, как она устроена?
– С должной осторожностью.
– У меня есть своя теория. Великие изобретения, теории – они куда лучше практики. Оглянись вокруг, – сказал он, пока мы спускались по виа дель Корсо вместе с потянувшимся из контор народом, – ощущаешь ли ты себя частью чего-то? Нет. А знаешь почему? Потому что мы принадлежим к вымершему виду. Мы – те, кто выжил. Точно-точно.
Он остановился, чтобы закурить. Потому что, если я об этом не догадывался, мы родились, когда прекрасная старая Европа предпринимала самую осознанную, продуманную, окончательную попытку самоубийства. Кто были наши отцы? Те, кто убивал друг друга на фронте, защищая уже не существующую родину, вот кто. Нас зачали во время очередной увольнительной, с рук, ласкавших бедра наших матерей, текла кровь – кстати, отличный образ, – а может, наши отцы были старики, больные, впавшие в детство. В любом случае те, кого уничтожили, или те, кто уничтожал. Нам достались самые лопухнутые отцы за всю историю.
– Не надо обобщать, – возразил я, но сразу вспомнил, как отец молча взялся чинить кухонный стул в день, когда вернулся с войны. Оглядываясь по сторонам, я не мог не признать, что по возвращении домой наши героические прародители устроили самые пышные, веселые и пошлые поминки в истории человечества. Они произвели на свет других детей – бунтарей с дудочками, восставших против этих самых стульев, а мы? Мы стали неприятным воспоминанием, теми, кто выжил после резни, и нам оставалось довольствоваться объедками.
– Если повезет, – сказал я, вспомнив вазочку с орешками у Диаконо. Потом вспомнил о старушке–«альфе» и о глядевшей на долину квартире. И правда, все, что у меня было, – чужие объедки. Кроме Арианны, но она мне не принадлежала. – Отлично, – сказал я, – нельзя ли нам, выжившим, материализовать эти объедки в виде сочного гамбургера? Я проголодался.
– Можно, – сказал Грациано, – но когда прилетит твой ангел, как ты поступишь? Предложишь ему котлету с кольцами лука?
– И листиком салата, – уточнил я, – а ты своему что предъявишь?
– Фильм, – сказал он, – давай снимем фильм, а? О человеке, к которому прилетает ангел и спрашивает, на что тот потратит жизнь, а он возвращается домой и убивает собственного отца. – Грациано немного подумал. – Или снимем настоящий вестерн. Что у нас сегодня популярно?
– Вестерн. Я уже придумал название. «Последние из могикан». Как тебе?
– Эх ты, пустозвон, ну как с таким разговаривать о серьезных вещах? Ты можешь хоть раз ответить серьезно?
– Кто даст деньги?
– Ну зачем о грустном? – вздохнул он, усаживаясь на ступеньки лестницы на Испанской площади. – Сэнди, кто же еще? Если предоставить ей необходимые гарантии. У тебя случайно не завалялся резиновый член?
