В полночь мы оказались на дискотеке – темной и шумной, как и все подобные места, где собираются призраки. Столик выбрали подальше от усилителей, но это не помогло: чтобы слышать друг друга, приходилось орать на ухо. Я порывался уйти, но Грациано все поглядывал на стоявший посреди зала огромный фосфоресцирующий куб, на котором выплясывали длинноногие девушки. Одна из них ему нравилась, внезапно он рванул в толпу, ожидая, что я последую за ним. Некоторое время мы танцевали втроем – похоже, девушку это не смущало. На самом деле на дискотеке каждый двигался сам по себе, как конькобежец. Неожиданно из мрака возникла другая девушка, бродившая в одиночестве по залу, нас стало четверо.
Мы уговорили их остаться с нами и, когда музыка ненадолго затихла, вернулись за столик. Грациано заказал шампанское, девчонки пили его как газировку. Они были ничего. Четко знающие, чего хотят, если что.
– Разрешите представиться, – сказал Грациано, – Гадзарра и Кастельвеккьо. Последние из могикан.
Одна из девушек спросила, не выступаем ли мы в каком-нибудь коллективе.
– Да, – подтвердил Грациано, – в авторском. Хотите еще шампанского?
Но им хотелось танцевать, мы пошли следом, решив как следует поразвлечься. Вскоре, воспользовавшись тем, что нас было четное количество, и тем, что мы вместе пили шампанское, мы с Грациано попытались их обнять, но девушкам не нравилось, когда их трогали, они выскальзывали и опять начинали призывно извиваться, что только все ухудшало. Проявив настойчивость, мы ненадолго поймали их, когда диск-жокей, которого потянуло на воспоминания, завел написанную лет десять назад песню Элвиса Пресли.
– Слышишь, Лео? – повторял Грациано, подмигивая из-за плеча своей партнерши. – Старина Элвис!
Девушка раздраженно сбросила его руки.
– Неужели здесь до сих пор заводят пластинки семьдесят восемь оборотов? – сказала она подруге.
Они предпочитали болтать между собой.
– Пластинки – единственное, что замедлил прогресс, – заявил я, пока мы возвращались за столик.
Я думал, это неплохая тема для разговора, но у них был такой вид, будто я заговорил о погоде. Девушки пили, поглядывая в зал.
– Бога ради! – взмолился Грациано. – Давайте о чем-нибудь побеседуем! Мы пьем шампанское, а вы сидите, задрав нос, – я начинаю чувствовать себя лопухнутым семидесятилетним дедом.
Они удивленно взглянули на него и наверняка собрались раскрыть рты, но тут у столика неожиданно нарисовался длинноволосый парень в красном бархате и протянул руки к девушке Грациано.
– Пошли? – сказал он.
Девушка уже вставала, когда Грациано побледнел и, прежде чем я успел вмешаться, бросился на соперника.
В темноте и общей толчее никто не заметил, что за нашим столиком завязалась драка. Впрочем, все закончилось быстро. Грациано потерял солнечные очки и уселся обратно в порванной рубашке.
– Это что за козел? – громко повторял парень, которого удерживали обе девушки.
Нас бросили в одиночестве.
– Я ему покажу, – еле слышно твердил Грациано, – я им покажу, этим бунтарям с дудочками. Я плачу за шампанское, а он уводит девчонок? Это как? Сейчас приму душ, вернусь и разобью ему морду.
Но он был совсем без сил. Откинувшись на стуле, тяжело дышал, даже бокал не мог удержать. Долго приходил в себя, сидел и смотрел в темноту, покусывая губы, потом встал и направился в туалет. Но посреди зала остановился и залез на огромный фосфоресцирующий куб. Залез и застыл. Некоторое время смотрел на пол в паре метров внизу. Я слишком поздно сообразил, что он задумал. Я уже видел этот фокус, но полагал, что он такое больше не вытворяет. Покачиваясь, Грациано замер на краю и ничком рухнул на пол.
Орудуя локтями, я пробрался через толпу. Он лежал лицом на линолеуме, до того неподвижный, что становилось страшно. Кто-то тряс его за плечо – осторожно и брезгливо, как трясут незнакомцев, которым стало плохо на улице. Я как можно бережнее перевернул его на спину. Борода была запачкана кровью.
– «Лаки Страйк», – сказал он спокойно.
В такие минуты он ничего другого не курил. Я передал просьбу стоявшим вокруг официантам, вскоре нам принесли зажженную сигарету. Я сунул ее Грациано в рот.
– Не надо, – сказал я официантам, которые собирались его поднять, – он докурит и встанет.
И действительно, вскоре Грациано попросил меня помочь ему встать. Я проводил его до туалета, подождал за дверью, пока его рвало, потом смочил туалетную бумагу, вытер ему лицо. Прямо посреди лба красовалась лиловая шишка.
– Господи, вот это удар, – твердил он, ощупывая шишку кончиками пальцев, – потрогай, там как будто бьется сердце.
Я попытался оттереть пятна с рубашки, но вышло только хуже.
– Ладно, брось, – сказал он, – рубашек у меня завались.
Чтобы уйти с дискотеки, пришлось опять пересечь зал, но Грациано отказался от помощи. Он шагал вытянувшись, напрягшись. После попытки самоубийства положено держаться с большим достоинством.
