От такси он отказался, и мы пошли пешком, но Грациано сразу устал, пришлось опуститься на ступени величественной базилики, возвышавшейся посреди пустынной площади. Он закурил сигару и стал водить взглядом по ограде базилики, пока не заметил дверцу и не поднялся посмотреть, куда она ведет. Мы оказались во внутреннем дворике, окруженном каменными колоннами.
– Господи, – сказал он, – снова камни.
Высоко над нами простирались кирпичные своды; глядя вверх, можно было увидеть звездное небо, поделенное на круги, эллипсы и треугольники, как на картах, где показаны траектории движения планет. Мы стояли и разглядывали своды, как вдруг в тишине кто-то постучал по стеклу, – в окне, где еще горел свет, появился монах.
– Что вам угодно? – спросил он негромко и вежливо.
– На каком этаже живет Бог? – спросил я.
Стоявший в тени Грациано тихо рассмеялся. Монах помолчал, решая, как отнестись к нашему вопросу, потом показал пальцем вверх.
– На чердаке, – сказал он. – Но сейчас Он спит. Ему что-нибудь передать?
– Да, – ответил Грациано. – Скажите, что мы Его искали, но не нашли. Пусть теперь ищет нас сам.
– Попробуйте зайти днем, – сказал монах, – а теперь ступайте, только не забудьте затворить дверь. Доброй ночи!
– Слышал, что он сказал? Да он хитрее черта, – заявил Грациано, когда мы вышли. – Как думаешь, где мы найдем такси? Я на пределе.
Найдя такси, мы рухнули на сиденье. Грациано стал напевать песню Элвиса.
– Ой, ребята, до чего же он крут! – то и дело повторял он. – Другие ему и в подметки не годятся, правда, Лео? А знаешь, что мы сейчас сделаем? Сейчас мы поедем к Сэнди, разбудим ее и скажем, что она должна дать нам денег на фильм.
– Она нас пристрелит.
– Ничего подобного, – сказал он, – она воспитанная женщина, к твоему сведению. Знает, что мужчина в доме – я. По крайней мере, в некотором смысле. И кстати, оружия у нас нет.
Будить никого не пришлось. Сэнди не спала, но не пустила нас дальше прихожей, которую почти целиком занимал стол для пинг-понга. Увидев покалеченного Грациано, она только сильнее разозлилась. Где нас носило? Чем мы занимались? Физиономию Сэнди покрывал толстый слой крема, на голове был платок. Видок еще тот, но ей было наплевать, я с трудом отбивал ее атаки. Грациано с лукавой улыбкой уселся в единственное кресло и молча наблюдал за нами.
– Может, поговорим о серьезных вещах?
– Сейчас не время, Грациано, – ответил я.
– Какие серьезные вещи? – вмешалась Сэнди. – Вот серьезная вещь. Кто платит счет? Кто платит счет каждый день? Я не намерен содержать твои друзья и хочу знать, кто платит счет!
Близняшки, которые тоже не спали и сидели на столе для пинг-понга, молча глядели на нас, жуя жвачку. Грациано заметил их и принялся повторять:
– А вы почему до сих пор не спите?
Он твердил это на все лады – ласково, по-отцовски, заботливо, сердито, властно. Словно актер, репетирующий трудную реплику. Потом внезапно снял ремень. Я было подумал, что он собирается угостить им сидящих на столе жвачных, но он затянул его на собственной голове и свесился с кресла. Так он боролся с выпадением волос.
– Смотри на него, ты! – воскликнула Сэнди, вне себя от злости. – Зачем ему нужны его волосы?
– Не знаю, – ответил я, – чтобы причесываться?
Грациано хихикнул, я тоже невольно улыбнулся. Неплохая острота, в такой-то час. Однако Сэнди ее не оценила и стала орать:
– Козлы! Козлы!
Что ж, пора было поднимать паруса. Я раскланялся и, стоя в дверях, поинтересовался, не желает ли Грациано составить мне компанию. Он так и сидел, свесив голову.
– Нет, Лео, – ответил он, – я только вернулся, Сэнди обидится.
Тогда я оставил его наблюдать за жизнью из более терпимого положения.
Я и сам был на пределе, если что. Оказавшись на тянувшейся в сторону Понте-Систо улочке, принялся пинать и опрокидывать мусорные баки. Река была черной, светивший с Яникула прожектор с равными промежутками облизывал небо вдали. На Кампо-деи-Фьори уже устанавливали прилавки на завтра, я выловил из составленных башней ящиков пару яблок и сгрыз их по дороге к пьяцца Навона. Посреди пустынной площади сверкал неподвижный фонтан с голубоватым дном. В этот час площадь была прекрасна; казалось, она осознает собственное великолепие и то, что никому не нужна. Я сел под портиком и стал любоваться ею, ожидая, пока захочется вернуться домой. Но домой не хотелось, тогда я решил поехать взглянуть на море. Погнал старушку–«альфу» пустынными улицами и меньше чем через полчаса был на месте.
Море было огромное, бескрайнее, темное. Я уселся на самом конце пирса. Вокруг в воде как будто посверкивали монеты, вдали, в темноте, подмигивали рыбацкие фонари. Как там писал старина Кавафис? «Твой город за тобой пойдет, – писал он, – нет, не ищи других земель, оставь надежду, нет ни дорог тебе, ни корабля, не уголок потерян – вся земля, коль жизнь потратил ты, с судьбой напрасно споря»[20]. М-да, старина Кавафис был хитрее черта. Я выкурил пару сигарет, думая, что дома меня ожидает сложенный чемодан. Что ж, я причалил туда, куда было суждено. Оставалось вернуться назад.
