Иногда мы шли в магазинчик Эвы и проводили вечер со всей компанией. Случалось это нечасто, потому что давно стало ясно: у меня с Эвой не заладилось. После визита в обществе Грациано изменить ничего было нельзя, потому что, о да, Эва готова была терпеть что угодно, кроме пьяных, к тому же она узнала, что раньше я тоже дружил с бутылкой. Когда все собирались вместе, мы с Эвой не разговаривали друг с другом, я проводил время, болтая с семейством Диаконо или с седоусым писателем, а иногда с топ-моделью – ради того, чтобы увидеть, как Арианна бесится, пока я не прекращу. Потом она не разговаривала со мной целый час. Но чаще мы ужинали в какой-нибудь траттории под открытым небом, прежде чем пуститься бродить по городу – свежему, оживленному, где было полно приключений, где перед барами и фонтанами назначали свидания. Обычно мы разыскивали барочные церкви: Арианна решила написать диплом, доказывающий, что Борромини лучше Бернини. Как-то так выходило, что мы неизменно оказывались перед фасадом Ораторио-деи-Филиппини, выглядевшего в свете ночных фонарей бледным, безжизненным и изящным, как дама, которая питается одним чаем. Хотя я не понимал, каким образом барокко связано с задачей спасти Венецию от наводнения, я следовал за Арианной в ее странствиях, целовал ее в укромных уголках церквей в губы – свежие и крепкие, как ее грудь, потом мы приезжали ко мне, спали вместе, на рассвете Арианна уходила, чтобы, проснувшись, Эва обнаружила ее в постели и чтобы подготовиться к поездке на море. Однажды мы попытали счастья на четырех виллах – и везде наткнулись на законных владельцев. Тут мы поняли, что все закончилось.
Как-то вечером, в самом начале июня, Ренцо предупредил, что через два дня я приступаю к работе. На следующее утро я проинспектировал свой гардероб и, не обнаружив ничего подходящего, решил спустить последние деньги на новый костюм. Не знаю почему, но на картинах побежденный всегда выглядит элегантнее победителя – наверное, чтобы его пожалели или, возможно, очень даже возможно, потому что, потеряв все, он твердо знает: внешний вид хоть что-то да значит. Поэтому я решил прогуляться по магазинам в центре. Нашел белый костюм – как у Грациано. Не из такого же льна, наверняка даже не из льна, но выглядел он впечатляюще. Я сразу его надел и отправился к синьору Сандро позвонить Арианне.
– Есть новости. Надо поговорить, – сказал я и объяснил, где меня найти.
– Скажи немедленно, – велела она, – ты думаешь, я вытерплю до нашей встречи?
– Постарайся дожить, – ответил я, – оно того стоит.
Арианна появилась на залитом солнцем тротуаре, опоздав не больше чем на двадцать минут. Сердце забилось, когда я услышал стук ее каблуков. На ней было платье в сине-белую полоску, выглядевшее удивительно свежо.
– Боже, ну и наряд! – воскликнула она, оглядывая меня. – Так что, что же произошло?
– Чем тебя угостить? – спросил я, ничего не прибавив.
Арианна попросила гранатину, она ее
– «Извращенную девственницу» и «Бамбук», – сказал я синьору Сандро, Арианна хихикнула.
– Впечатляющая комбинация, – заметила она.
Я никогда не обращал внимания на то, как эти названия звучали рядом, и тоже прыснул, как дурак, пока синьор Сандро приступал к ритуалу приготовления. Арианна, обожавшая всякие ритуалы, внимательно следила за ним. Старый бармен заметил это, и его рука запорхала еще легче и изящнее. Он поставил перед нами то, что наколдовал, ожидая оценки. Арианна склонилась над трубочкой, пару раз всосала жидкость, потом подняла огромные, чуть прикрытые глаза и улыбнулась. Синьор Сандро улыбнулся в ответ и кивнул. Они друг друга поняли.
– Вот это настоящий бармен, – громко сказала она, когда, замерзнув и немного захмелев, мы вышли на улицу, – я его
– Еще бы, – ответил я, – ты ведь обожаешь старичков?
– Короче, что ты хотел мне сказать?
Но я ее еще немного помучил, пока мы шли к пьяцца Сан-Сильвестро. Она так нервничала, что упорно пыталась перейти на красный. Мы заглянули в книжный
–
– Я решил образумиться, с завтрашнего дня работаю на телевидении.
Арианна не сдвинулась с места, уставившись на фотографию на обложке: Лаури на берегу озера в белых поношенных брюках, с печальной бородкой.
– Не знаю, рада я или нет, – сказала она в конце концов.
– Почему? – удивился я.
– Не знаю, ты – это ты.
