Последнее лето в городе полностью

Зато она вручила мне пачку бюллетеней, чтобы я понял, в каком стиле писать. Я читал произведения и получше, но продолжал листать бюллетени, пока усталость из-за бессонной ночи с Арианной и здешнего искусственного климата вконец не одолела, меня буквально затрясло от холода. Я подумал: а что, если выпросить в баре пустую бутылку Ballantine's? Но где взять горячую воду? Здесь вообще было хоть что-то горячее? Я бы мог воспользоваться бутылкой тайком, спрятав на животе, под столом. Как старичок, который живет себе и живет, хотя все его приятели померли.

– Знаете, что можно сделать? – сказала моя коллега, пока я глядел наружу, за стеклянную стену, на залитые солнцем улицы. – Можно сходить к доктору Лауренци и попытаться узнать у него о новых телефильмах, которые привезли из Америки.

– Отличная мысль, – отозвался я с должным энтузиазмом, – как мне его найти?

– Кабинет двести двенадцать. Если некогда, все равно подождите.

– У меня времени навалом.

– Я про доктора Лауренци, – уточнила она.

Я встал, покраснев. Если ему некогда – свалю в бар, чего мучиться. Выйдя, я сразу же потерялся в лабиринте коридоров и жмущихся друг к другу кабинетов, где можно было увидеть секретарш за работой и рядовых сотрудников – они сидели, положив ноги на стол, и курили сигары, уставившись в телеэкраны. Куча народу разгуливала по коридорам под ручку, оставляя за собой сладковатый табачный след, пока я толкал двери, которые оказывались окнами, открывал окна, которые оказывались дверцами кладовок, жал на кнопки неработавших лифтов. Потом сдался и замер перед стеклянной стеной, разглядывая внутренний дворик. Передо мной был рыжий прозрачный фасад, напоминавший шахматную доску: каждая клеточка была кабинетом, в некоторых стояли настольные лампы – это были кабинеты руководителей; чем выше, тем больше попадалось ламп – всем известно, что руководить проще сверху. В отчаянии я остановил какую-то девушку и спросил, где находится кабинет доктора Лауренци. Она была из барышень, которые разгуливают с таким видом, будто вокруг вообще никого нет. Взглянув на меня как на дурака, она показала на швейцара, который неохотно оторвался от «Коррьере делло спорт» – о блаженные времена! – чтобы меня проводить.

– Вам чего? – спросил доктор Лауренци собственной персоной, когда я зашел к нему.

Он мог быть моим ровесником, хотя в его взгляде не вспыхнуло ничего похожего на поколенческую солидарность. Пока я объяснял, чего мне, он разглядывал мой белый костюм так, словно это был не костюм, а саван.

– Мне некогда, – сказал он.

Выглядел он как человек, который уже встретил своего ангела и дал ему ответ, которого тот заслуживал. Я объяснил, что подожду.

– Только не здесь.

Я спросил, можно ли подождать его в баре. Мой светский тон его удивил. Он взглянул на часы.

– Да, в баре, через три четверти часа.

Его еще надо было найти, этот бар, но я доверился инстинкту, сел в первый отправлявшийся лифт и нажал на верхнюю кнопку. Когда двери открылись, до меня донеслось успокаивающее позвякивание бокалов и бутылок. Я пошел на зов и очутился в огромном зале, через стеклянные стены которого было видно весь город. Заказал «тандем» и уселся на один из табуретов, стоявших у самой стены. Прошел час с четвертью, Лауренци не появлялся, чем больше проходило времени, тем становилось очевиднее, что и не появится, но раз мне велели ждать, я ждал.

А еще разглядывал толпу у стойки. В основном это были служащие с трубками. Трубка придавала им важности; разговаривая, они постукивали ею о пепельницу, или посасывали ее, закрыв большим пальцем чашу, или с нездоровым упорством тыкали в трубку тампером. Перед глазами мелькали пакетики с табаком и пальцы, которые что-то хватали, сжимали, крутили. До меня долетал приятный запах, пока я разглядывал синие пиджаки, начищенные ботинки, умеренно причудливые галстуки и трубки. Потом отвернулся к стеклянной стене и стал смотреть на город. Солнце освещало Монте-Марио, где находилась моя глядящая на долину квартира с балконом. Там, на улице, на непреодолимом расстоянии шириной в ладонь, за зеленоватым стеклом, наверняка было жарко. Я решил, что вполне заслужил снова выпить бодрящего и уже направился к стойке, когда заметил режиссера, которого встречал вместе с Ренцо у синьора Сандро. На нем был тот же военный плащ, и, судя по всему, он был так же пьян. Не задумываясь о том, узнает он меня или нет, я приблизился. Он с заметным усилием взглянул на меня из-под прикрытых ресниц. Потом спросил:

– Ну что, ты по-прежнему в ответе за свою жизнь?

Он помнил мою остроту, алкоголики прекрасно помнят всякую ерунду.

– Нет, – ответил я, – сегодня нет.

– И то верно, – сказал он, оглядываясь, – это с каждым днем тяжелее. Что пьешь? – Потом увидел два бокала. – Господи, да ты парень не промах.

Сам он пил чистый Pernod. И это в одиннадцать утра. Держа в руках бокалы, мы пробрались через толпу и подошли к стеклянной стене. Он постоянно с кем-то здоровался, кто-то хлопал его по плечу, называя по имени – Коррадо.