Площадь заливало солнце. Было время обеденного перерыва, и я уселся в кафе «Домициано» в ожидании двух трамедзино с сыром и появления Грациано. То и дело поглядывал на часы на церкви. Трамедзино оказались вполне съедобными, но при мысли, что мне предстоит вернуться на службу, аппетит пропал. Следя за движением стрелок, я курил одну сигарету за другой. К половине третьего положение стало трагическим, без четверти три, предприняв последнюю попытку встать, я закрыл глаза и досчитал до ста. Открыв их, понял, что уже не успеваю вернуться вовремя, к тому же я решил, что вместо стеклянного дворца отправлюсь в «Коррьере делло спорт». Живо вообразил, как приятная сорокалетняя дама гадает, куда же я запропастился, и повеселел. Заказал еще пива и стал жевать трамедзино, раздумывая, как бы выйти сухим из воды.
– Боже, ну ты и вырядился! – воскликнул Розарио, когда я вошел в редакцию. – Похож на важную шишку.
– Точно, – согласился я, – вылитый Лорд Джим[23]. – Потом спросил, по-прежнему ли они готовы предложить мне постоянное место. Розарио полагал, что да, но надо было дождаться завотделом. Мой друг обрадовался возможности работать вместе: сейчас, в окружении барышень, он чувствовал себя как петух в курятнике, к тому же мы бы поделили ночные дежурства.
Появившийся завотделом тоже обрадовался, что я наконец-то принял решение. Похожий на голубоглазого мастифа, он вцеплялся в подлокотники кресла так, будто того и гляди набросится на собеседника. Я сразу принялся за работу и яростно застучал на машинке, перепечатывая статью за статьей до окончания смены, когда девушки попросили откупорить шампанское.
– Мы тебя взяли в плен! – заявили они, тоже очень мною довольные.
Хуже стало, когда я оказался на улице, не зная, чем заполнить вечер. Пойти домой я не мог – Ренцо наверняка будет меня там искать, а я еще не придумал убедительную отговорку, – поэтому я обошел бары на пьяцца дель Пополо в поисках Грациано, который как будто растворился. Тут я вспомнил о Клаудии. С тех пор как она оставила записку на двери, вестей от нее не было. Хотелось ее увидеть, но отправиться к ней я не решался. Вряд ли она еще сердилась: после окончания нашей истории прошло много времени; я склонялся к мысли, что ее жизнь свернула туда, где мое присутствие мешало. Так бывает. В итоге купил букет цветов и все-таки отправился ждать ее у дверей.
Клаудия жила на маленькой площади, затерянной в улочках Трастевере, и вернулась к ужину, держа набитый съестным пакет. На ней были брюки и голубая футболка. Сабо, которые она всегда носила летом, делали походку еще более танцующей, округлые груди выдавались вперед. Я позволил ей пройти мимо, не заметив меня, последовал за ней по лестнице и выхватил пакет.
– Гадзарра! – громко воскликнула она. – Цветы!
Она обвила руками мою шею, и мы остались стоять так, обнявшись, под взглядом консьержа. Клаудия оторвалась и взглянула мне в лицо; что она там увидела – не знаю, она ничего не сказала. Потом забрала пакет, цветы и пошагала вверх по лестнице. По ее торопливым движениям я догадался, что она действительно рада меня видеть.
В квартире, куда я зашел один, так как Клаудия отправилась к соседке забрать свою дочку Бьонделлу, меня встретил привычный запах табака, стряпни и знакомого одеколона. Я подошел к окну. По площади разливался неспешный летний вечер, официанты торчали у ресторанных столиков в ожидании первых посетителей.
– Ну и костюм! Где ты его стащил? – спросила, входя, Клаудия.
Еще одно замечание по поводу костюма, и я бы разрезал его на мелкие кусочки ножницами для разделки курицы. Клаудия протянула мне девочку, я взял ее и уселся на диван. За эти месяцы она подросла, как растут дети – небыстро, но безостановочно. Поначалу она то ли узнала меня, то ли нет, но потом освоилась, мы стали играть, Клаудия готовила ужин. Вскоре с ловкостью опытного родителя она забрала дочку и положила ее в кроватку. Она обращалась с ней нежно и непринужденно; когда она склонилась, я увидел две сблизившиеся светлые головки и подумал, что парню, который сделал ей ребенка до свадьбы, а потом разбился на мотоцикле, действительно не повезло.
– Как дела в школе?
Она, как обычно, отшутилась:
– Представляешь кота с длинным хвостом среди кресел-качалок?[24]
– Воюешь с другими учителями?
– Воюю, – ответила она, а я подошел к книжному шкафу – посмотреть, нет ли чего новенького. Обнаружил письма Дилана Томаса Вернону Уоткинсу[25].
– Послушать его, так Томас ему всем обязан, – сказала Клаудия. – Правильно говорят: нельзя умирать раньше других. Убери со стола тетрадки, все готово, – попросила она, и я убрал сочинения ее учеников. Мы провели не один прекрасный вечер за их проверкой.
– Какое у тебя вино? – спросил я.
– Лучшее из того, что продавали в розлив.
– Ладно, я сейчас, – сказал я, выходя за дверь.
Спустился вниз и выпросил в траттории уже охлажденную бутылку «Соаве».
– Когда Хемингуэй жил в Венеции, это было его любимое вино. Ты знал? – спросила Клаудия за столом.
Почему-то меня это растрогало.
