– Прекрати, – сказал я, – тебе прекрасно известно, чем все закончилось.
– Мне? – удивилась она. – Мне ничего не известно. – Проходя мимо зеркала в прихожей, она раздраженно махнула рукой: хотя она не могла не посмотреться в зеркало, в эту минуту она была в таком истерическом состоянии, что даже собственное отражение ее бесило. Дойдя до кресла, плюхнулась на раскрытую книгу.
– Ну что? – спросила она, оглядываясь вокруг, хотя, как всегда, это не принесло облегчения. – Как себя чувствует тот, кто решил образумиться?
Меня начинало раздражать то, что люди вокруг повторяли мои слова. Арианна по-прежнему смотрела на меня, а я почти физически ощущал присутствие книги под ее попой. Она прочла мои мысли. Подвинулась ровно настолько, чтобы ухватить книгу, швырнула ее на пол. Я вскипел:
– А ну подними!
– Не подниму.
– Подними книгу! – повторил я.
Она взглянула на меня с вызовом, потом нагнулась за книгой, но, взяв ее в руки, не выдержала, порвала и швырнула обратно на пол. Когда она снова посмотрела на меня, в ней что-то сломалось.
– Ой, прости! – сказала она с полными слез глазами. – Я тебе куплю такую же, ладно? Точно такую же!
Я отвернулся и уставился на стену, пытаясь взять себя в руки.
– Я переживала, – сказала она, – думала, с тобой что-то случилось!
Я сжал кулаки с такой силой, что ногти вонзились в ладони.
– Ничего не случилось, – ответил я, – просто я не справился, вот и все.
Она начала собирать рассыпанные по полу страницы.
– Ох! Неужели нельзя было сделать над собой усилие?
– Ради кого? – спросил я. – И ради чего? Ты же сама говорила, что я – это я.
– Неправда! – ответила она, плача. – Ты не пропащий!
– Кто это сказал?
– Никто, – быстро ответила она, – никто не говорил.
– Я нашел работу журналиста, – сказал я.
Назвать так работенку в «Коррьере делло спорт» было смело, но мне хотелось придать себе веса в ее глазах. Она неуверенно взглянула на меня.
– Правда? Значит, тебя взяли в эту спортивную газету?
Я сказал, что да, она провела рукой по лбу.
– Ну тогда ладно, – сказала она уже спокойнее, потом уселась обратно в кресло. – Можно я останусь? Мне некуда идти.
Значит, поругалась с Эвой.
– Ты поругалась с Эвой? – спросил я.
И тут у котла сорвало крышку. О! У нее больше не было сил! Хватит! Сколько можно слушать арии царицы улья! А я знал, что Эва флиртовала с тем типом, с тем носатым юмористом только потому, что его комедия имела хоть слабый, но успех? Как можно быть такими снобами, такими глупыми снобами? Ливио был просто раздавлен, а она? Что она вытворяла? Обнималась с другим
– Слушай, – сказал я, перестав раздеваться, – я ложусь спать. – Я был на пределе, если что. – Ты как хочешь. Если тебе некуда идти, кресло в твоем распоряжении, только заканчивай с этим. Мне слушать противно. И не надо потом заявляться и ныть, что ты за меня переживала.
– Я правда за тебя переживала.
– Ну ладно, ладно, – сказал я. – Чем желаешь заняться? Хочешь бриошь? Хочешь поехать полюбоваться на море? Лично я ложусь спать. Я устал работать твоим громоотводом. – Так и сказал, ее глаза снова наполнялись слезами, но я ничего не прибавил и лег, отвернувшись к стенке, чтобы ее не видеть. Ей наверняка тоже не хотелось меня видеть, потому что она погасила лампу. Комната наполнилась лунным светом.
Какая ночь! В открытое окно проникали свежий ветерок и далекий стрекот сверчков, но Арианна не встала с кресла, а я ее не окликнул. Мы провели так большую часть ночи, пока я не задремал и мне не начали сниться сны. Ближе к утру, внезапно проснувшись, я взглянул на кресло. Там никого не было, в комнате витал слабый запах сирени.
И все-таки мне нравилось выходить утром из дома вместе с другими людьми. Это дарило ощущение нормальности. Я спускался на старушке–«альфе» по дороге, которая уходила резко вниз, слева и справа росли деревья с пышными кронами, я будто бы проезжал через лес, потом оставлял машину на парковке, дальше шел пешком. Город под сияющим свежим солнцем выглядел оживленным, ничто в его настроении не напоминало о лихорадочном и натужном ночном возбуждении, в движении машин не было мрачной трагичности, которая ощущается ближе к вечеру. Шайки вырвавшихся из школы ребят играли в тени памятников, продавщицы в дверях магазинов громко болтали, ожидая полуденный зной. Бары казались притихшими – возможно, потому, что из чашек с капучино выливались молочные ручейки, зато от холодных бриошей становилось по-настоящему грустно. Я отказался от удовольствия завтракать дома и теперь пил утренний кофе в баре рядом с редакцией, где меня ждал Розарио, чтобы перед работой поиграть в флиппер. Я смирился даже со своими идиотскими обязанностями, потому что обычно приступал к ним через час после прихода в редакцию, и мы успевали прочитать газеты, покурить, потрепаться с барышнями.
