В итоге мы загремели в комиссариат. Дело в том, что они тоже знали этот анекдот про карабинеров и попросили Грациано повторить, что он сказал, – он выполнил просьбу, со вкусом рассказав анекдот. Вместо того чтобы поржать, они забрали его к себе в машину. Мы поехали следом. На светофоре Грациано махал нам рукой, разок даже выглянул в окно. «У них совсем нет чувства юмора, – посетовал он. – Слушай, Лео, может, рассказать им анекдот про старушку и электрика?» Когда мы приехали в комиссариат, я попытался зайти вместе с ними, но меня не пустили.
– Не волнуйся, Лео! – сказал Грациано, пока один из карабинеров уводил его под руку. – Если меня станут бить, я закричу. И позаботься о моих близняшках!
Мы остались ждать. Арианна страшно нервничала.
– Что с ним сделают? – спросила она. – Нельзя было помолчать?
Я не ответил, продолжая разглядывать фонари. Я чувствовал ее запах, а еще ее тяжелый взгляд. Она смотрела прямо на меня. Приходилось делать усилие, чтобы не повернуться и не взглянуть на нее. Она все смотрела и вдруг тихо, осторожно спросила:
– Лео, ты меня любишь?
– Нет, – ответил я, по-прежнему разглядывая улицу. Обыкновенную улицу, каких много.
– Неправда, любишь, – сердито сказала она.
– Нет, – повторил я.
Мне казалось, что всю оставшуюся жизнь я буду твердить «нет».
– А я говорю – «да».
– А Стреза что говорит? – поинтересовался я.
Потом ясно услышал, что она перестала дышать. Раздался почти плачущий голос:
– Кто тебе сказал? – спросила она с отчаяньем.
В это мгновение из комиссариата появился Грациано. Он улыбался и махал рукой, словно прося не аплодировать.
– Я их обманул, – сказал он, садясь в машину.
– Как тебе удалось? – поинтересовался я.
– Попросил у них прощения. Ну, где отпразднуем вновь завоеванную свободу?
– Я – домой, – сказала Арианна, глядя прямо перед собой с дерзким видом.
– Почему? – удивился Грациано, но ему не ответили; спустя некоторое время он сказал: – Ладно, раз так. – И закурил.
До пьяцца дель Пополо никто не проронил ни слова. Арианна подождала, пока я выйду, по-прежнему глядя прямо перед собой. Грациано немного поколебался, пожевал сигару и тоже вышел. Потом стоял и смотрел, как маленькая английская машинка исчезает в дальнем конце площади.
– Ладно, – повторил он, – лучшие всегда уходят первыми.
– Давай присядем, – сказал я, указывая на обелиск.
На площади было пусто, слышалось журчанье фонтанов. Мы сели, повернувшись спиной к Пинчо.
– Что с тобой, Лео? – спросил Грациано.
– Устал, – ответил я, – очень устал.
– Все устали, – сказал он, – что поделать? – Потом вытащил из кармана скотч, сделал долгий глоток, с отвращением взглянул на бутылку. – Что-то
Настал август, черный месяц. Под смертоносным солнцем город превратился в пустыню: безлюдные улицы, гулкие площади с покрытой раскаленной пылью брусчаткой. Воды не хватало, фонтаны трескались, являя признаки дряхлости – гипсовые заплатки, торчащие из щелей пожухлые кустики. Коты прятались в тени автомобилей, люди показывались на улице ближе к вечеру, чтобы в ожидании ветерка потолкаться у прилавков с арбузами. В газетах писали, что это самое жаркое лето за последнее десятилетие.
Для меня же это был самый ненавистный месяц. Друзья разъехались, траттории закрыты – хоть с голоду помирай; у кого взять в долг, чтобы дотянуть до сентября, – непонятно. Хотя в этом году у меня была работа, опустевший город не должен был бы меня пугать. Но я остался совсем один. Об Арианне никаких вестей, Грациано наверняка отправился в свой круиз, семейство Диаконо перебралось в дом у моря. Иногда я все равно набирал их номера, воображая, как в пустой квартире звонит телефон. Спал до полудня, потом отправлялся в бассейн – валялся у воды и читал. Два постоянных посетителя играли в шахматы, иногда я бросал вызов победителю, но партии выходили скучные. Ближе к четырем возвращался домой – отдохнуть и поесть фруктов, пока не наставал час отправиться в редакцию. Пару раз, поднимаясь по лестнице, слышал телефонный звонок, но не успевал ответить. А потом однажды телефон зазвонил, когда я отпирал дверь. Я поднял трубку. Раздался незнакомый голос. Мне сообщили, что Грациано умер.
