Похороны прошли на следующий день. Все утро я проторчал у телефона с записной книжкой Грациано в руке, но никого не застал и в конце концов бросил это занятие. Его отец приехал ближе к полудню, на своем такси. Нервный маленький человечек – бледный, с покрасневшими глазами. Он захотел сразу увидеть сына, я оставил его в морге, сам ждал во дворе. Между припаркованными машинами бродили коты. На солнце вышел мужчина, вытирая лоб платком. Он был из похоронной конторы, сказал, что взять костюм, в котором Грациано был в день смерти, не получится: он выпачкан кровью. Спросил, не купить ли новый? Я ответил, что нет, и опять поехал домой к Грациано. Костюмами был забит целый шкаф. Я выбрал белый и вернулся в больницу, где вручил его потевшему мужчине. Потом уселся рядом с отцом Грациано на гранитную скамью, стоявшую у увитой плющом стены. Он смотрел на разгуливавших между автомобилями котов. «У него не было идеалов, – сказал он. – А без идеалов нельзя». Я увидел у него на лацкане серебряный нагрудный знак инвалида войны и ничего не ответил. Это его мы убили в нашем с Грациано сценарии, этого старика. Мы сидели и молча ждали, потом появился знакомый полицейский. Извинившись, протянул мне какую-то бумагу и сверток с вещами, которые были в карманах у Грациано, когда его доставили в больницу. Связка ключей, свернутые банкноты, шелковый платок с инициалами, недокуренная сигара и увядшая гвоздика, напомнившая мне про Сант'Элиа – возможно, из-за того, что стебель обрезали, чтобы вставить цветок в петлицу. Я расписался и отдал все отцу Грациано, только гвоздику засунул в карман.
Подошел человек из похоронной конторы, сказал, что все готово. Мы последовали за ним в траурный зал. От цветочных букетов шел невыносимый запах, жужжал направленный на Грациано вентилятор, воротничок рубашки колыхался. «Он без обуви», – заметил я, человек из похоронной конторы сказал, что туфли ему не передали, но он может послать их купить. Однако я снова ответил «нет». Не хотелось заставлять их ждать, но я все-таки сел в старушку–«альфу» и вернулся в его квартиру. Найдя туфли, стал искать табачную лавку. С трудом нашел открытую. Потом вернулся в морг, с туфлями и сигаретами. Отец Грациано опять сидел в тени под плющом. Я отдал туфли человеку из похоронной конторы, который еле надел их на Грациано, – я отвернулся, чтобы не смотреть, пока он не закончит. «Можно закрывать?» – спросил он. Тогда я положил в гроб пачку «Лаки Страйк».
«Закрывайте», – сказал я, подумав, что эти слова полагалось произнести отцу, но он стоял неподвижно, не в силах вымолвить ни слова; когда я повернулся к нему, он только кивнул в знак согласия. Появились три парня в футболках, принесли газовую горелку. Пламя шумело и воняло, я предпочел выйти во двор.
Ехать от больницы до церкви оказалось недолго. Отец Грациано был не в состоянии вести такси, поэтому я сел за руль и пристроился за фургоном. Заходить в церковь не стал – впрочем, служба оказалась короткой. Я ждал, сидя на бортике сухого, потрескавшегося фонтана. Здесь тоже было полно развалившихся в тени котов. Ко мне подошел человек из похоронной конторы. «Жара страшная, – сказал он, – в таких случаях лучше поторопиться. Понимаю, сейчас не самое подходящее время, – продолжил он, – но кто покроет расходы…» Я ответил, что все сделаю сам, что меня можно найти в редакции «Коррьере делло спорт». Он согласился и сел обратно в фургон. Вскоре из церкви вынесли гроб. Видимо, отцу Грациано стало плохо: его поддерживали двое парней в футболках. Он опустился на заднее сиденье такси. Бледный как полотно. «Всю ночь не спал, – объяснил он, – а потом еще дорога». Я опять сел за руль. Кладбище находилось далеко, но на залитых солнцем улицах никого не было, фургон ехал быстро. Однажды даже проскочил на красный, но на улице и правда не было ни души.
