Там, в простыне, лежал Грациано. Лицо было непокрыто, часть страшно вздыбленной грудной клетки тоже. Все, что мне было видно, раздулось. На мгновение я подумал, что это ошибка, это не он, он, как и собирался, уехал в круиз. Его было трудно узнать: волосы убраны назад, лоб открыт. Но я все же узнал изгиб носа, тонкие, неподвижные губы, швы от операций на животе. Подступили слезы, но я не заплакал. Чувствовал, что в дверях меня ждет медбрат, надо было сказать ему, чтобы ушел, но я не мог выдавить из себя ни звука. Тогда я протянул руку к простыне и подвинул ноги Грациано. Там, под простыней, они были холоднее, чем воздух в помещении. Освободив место, я присел на мраморный стол. «Нельзя, запрещено», – сказал медбрат. Я взглянул на него. Он был маленький, щуплый. Cобрался было еще что-то сказать, но только махнул рукой и вышел. Я был рад остаться один. От мрамора шел приятный холодок, я закурил, глядя на Грациано. «Кто там?» – спросил я, услышав, что дверь снова открылась. Среди сваленных в кучи простыней ко мне приближался монах с массивным лиловым крестом на одеянии. «Слезай оттуда, сынок», – сказал он, взяв меня за локоть. От его бороды пахло воском.
Старушка–«альфа» раскалилась, как печка; чтобы не обжечься, пришлось вести, не прислоняясь к спинке сиденья. Я поехал домой к Грациано. Консьерж был на месте, вне себя от отчаянья. Не мог простить себе, что, услышав шум, не пошел взглянуть. «Я ведь не знал, что в квартире кто-то есть, – объяснил он, – думал, синьор уехал вместе с супругой». Я попросил ключи и поднялся на четвертый этаж. Перепробовал все ключи в связке, пока не нашел нужный. В квартире было открыто только одно окно – в спальне. Оно выходило во двор, я не стал приближаться. Начал рыться повсюду, пока не обнаружил в прихожей, под столом для пинг-понга, телефонную книжку. Пролистал, но номера отца не нашел – видимо, Грациано помнил его наизусть или никогда ему не звонил. Зато нашел номера тех, с кем тоже был знаком, в основном шапочно, а еще номера общих друзей. Мой номер там тоже был. Я позвонил по всем номерам по телефону в гостиной, но никого не застал. Тогда сунул телефонную книжку в карман и отправился в «Коррьере делло спорт».
– Чего так рано? – удивился Розарио. – Что-то случилось?
– Да нет, ничего, – ответил я, взял телефонный справочник Флоренции и обзвонил всех Кастельвеккьо. Но все, кто подняли трубку, не имели к Грациано никакого отношения. Тогда я сделал ручкой пометку рядом с номерами, по которым никто не отвечал, чтобы перезвонить позже, и сказал Розарио, что он может идти. Думал сразу взяться за работу, но как только он исчез, понял, что совершил ошибку. Я был слишком вымотан, чтобы мириться с идиотизмом наших корреспондентов, но отступать было некуда, пришлось отвечать на звонки. Всякий раз, закончив печатать материал, звонил во Флоренцию.
Ближе к полуночи я дозвонился до отца Грациано. Он водил такси и закончил смену в одиннадцать. У него был голос старика, чем-то похожий на голос сына. Он молча выслушал все, что мне пришлось ему рассказать; когда я закончил, продолжал молчать. А когда заговорил, плакал. Сказал, что немедленно выедет, договорится в таксопарке и сразу выедет, но я объяснил, что можно выехать утром, сейчас лучше отдохнуть. Только поговорив с ним, вспомнил, что еще не звонил в похоронную контору. Нашел в телефонной книге фирму с самой пышной рекламой. Они были чрезвычайно любезны, даже ночью, в такой час, обещали, что поедут в больницу и успеют все подготовить. Больше ничего делать было не нужно. Телефоны молчали. Я подошел к окну – покурить, посмотреть на пустынную улицу и фонари. Периодически проезжала какая-нибудь машина, нарушая ночную тишину. Потом небо медленно, почти незаметно начало светлеть, пока не настал час вернуться домой.
