Когда я прибыл, дежурный полицейский в больнице встал и уселся обратно только после того, как я опустился на стул. Полицейский был крайне любезен. Разговаривал, как и полагается в таких случаях. Сказал, что Грациано скончался утром, в одиннадцать часов, пробыв два дня в коме. Они разыскивали меня с тех пор, как он попал в больницу: при нем нашли записку, где было сказано, что, если с ним что-то случится, надо связаться со мной. Они звонили много раз и уже решили, что меня нет в городе. В тот раз, когда я ответил, полицейский позвонил мне сам, по собственной инициативе: ему было досадно, что человек может умереть один, как уличный пес. Я поблагодарил его. Не стоит, ответил он. Я спросил, как это произошло, и он рассказал, что в понедельник днем Грациано нашел консьерж – тот лежал в углу двора, под окном гостиной. Нашел случайно: в те дни почти никого из жильцов в городе не осталось, консьерж зашел полить цветы в квартире, хозяева которой отбыли на отдых. Несчастье случилось вечером в воскресенье, спустя несколько часов после отъезда жены Грациано и ее дочерей. Консьерж слышал звук удара, но не придал этому значения – решил, что шум донесся из соседнего дома.
Значит, Грациано, еще живой, всю ночь и весь день пролежал в вымощенном камнями дворе. Я хорошо помнил эти камни – маленькие, овальные, между ними пробивалась трава. «Мы два дня пытаемся найти жену, – объяснил полицейский. – Не знаете, где она может быть?» Я ответил, что она наверняка уехала в круиз, он все записал, потом спросил, есть ли у Грациано другие родственники, как с ними связаться? «Отец», – ответил я, но, когда он собрался записать и это, пообещал, что сам его извещу. Полицейский поблагодарил и спросил, хочу ли я побеседовать с врачом. Вскрытие должно было уже закончиться. Я ответил, что хочу.
Полицейский повел меня по больничному коридору. Пациенты высовывались в окна, спасаясь от духоты. День был очень жаркий, в коридоре без толку шумели вентиляторы. Мы на мгновение остановились перед дверью с двумя створками – полицейский снял головной убор. Он был очень воспитанный. Послышалось: «Заходите». Голос принадлежал сидевшему за пишущей машинкой медбрату. За столом побольше сидел врач. Он держал в руке бумаги и обмахивался ими, как веером. Он был толстый, а толстяки хуже переносят жару, чем худые. Белый халат был надет на голое тело, в вороте проглядывала пухлая грудь без растительности. «Минуточку», – сказал врач, снимая очки и вытирая глаза платком. Заглянув в бумаги, которыми обмахивался, снова принялся диктовать печатавшему на машинке медбрату. Полицейский указал мне на стул, я сел. «Верхние резцы, – продолжил доктор, – отсутствуют вследствие удара. Перелом нижней челюсти и третьего шейного позвонка, ушиб левой ключицы с обширной гематомой, повреждение грудной клетки с переломом третьего и пятого левого ребра. Смерть наступила вследствие кровоизлияния в мозжечок. Причина: падение». Он взглянул на нас. «Невероятно, на руках никаких переломов. Обычно все пытаются закрыть лицо и ломают руки, а он – нет». Полицейский объяснил ему, кто я такой, врачу стало неловко, он предложил мне сесть, хотя я и так сидел. «Хотите его увидеть?» – спросил он.
Я не ответил, доктор подал знак медбрату, тот встал. Я тоже встал. Прежде чем попрощаться со мной, полицейский поинтересовался, займусь ли я организацией похорон, – я ответил, что да. Потом пошел за медбратом по коридору, в окна которого высовывались больные. В конце коридора была лестница, которая вела на залитый солнцем и заставленный машинами двор, – мы с трудом протиснулись между ними, направляясь ко входу в низкое, покрытое вьюнами здание. Внутри было холодно – по крайней мере, мне так показалось после нагретого солнцем двора. Дверь вела в просторное помещение. Внутри по углам были свалены простыни. В самом центре стоял только один стол, на нем лежало что-то тоже завернутое в простыню. Я приблизился. На полу виднелись темные, похожие на кровь пятна. Глядя на них, я подумал, что, прежде чем положить на стол, его тащили по полу.
