На кладбище стояла не такая жара, зато из-за гниющих цветов было невозможно дышать. Утопленные в земле мраморные плиты выглядели как валяющиеся на песке гигантские панцири каракатиц. Священник и два служки благословили опускавшийся в могилу гроб. Я удивился, почему эти ребятишки в городе и выполняют такие отвратительные обязанности вместо того, чтобы уехать на каникулы, как все остальные. Когда гроб опустили, священник раскрыл книгу, но я попросил его ничего не читать и взял в руки «Последнего из могикан». Мне даже не пришлось отмечать нужное место, я собирался прочесть почти самые последние строки. Подошел к залитой солнцем могиле, отец Грациано оперся о тележку с сухими цветами. Я стал читать вслух: «Зачем печалятся мои братья? – сказал он, смотря на скорбные, угрюмые лица окружавших его воинов. – О чем плачут мои дочери? О том, что молодой человек пошел на счастливые поля охоты, что вождь с честью прожил время своей жизни? Он был добр, он был справедлив, он был храбр. Кто может отрицать это? Маниту нуждается в таком воине, и он призвал его. Что же касается меня, сына и отца Ункаса, то я – лишенная хвои сосна на просеке бледнолицых. Род мой удалился и от берегов Соленого Озера, и от делаварских гор. Но кто может сказать, что змей племени позабыл свою мудрость!»[26] Потом захлопнул книгу и ушел.
Аллея перед кладбищем была пустынной. Я поискал глазами автобусную остановку: старушка–«альфа» осталась у больницы, надо было ее забрать. Но я никак не решался уйти. Не верилось, что я больше ничего не могу сделать для Грациано. Хотя я действительно больше не мог для него ничего сделать. Совсем ничего.
В середине августа ласточки улетели. Они никогда не улетали так рано; когда на закате я выходил на балкон, ожидая появления ветерка, в небе теперь было пусто и тихо. В газетах писали, что они улетели из-за скопившегося над городом смога, но это было какое-то детское объяснение. На самом деле сверху всегда лучше видно.
Я больше не читал, не ходил в кино, просто бездельничал. Проводил целые дни, ожидая, пока настанет время пойти в редакцию, гордился одним – тем, что не пил. Я даже купил бутылку
На конверте был адрес, спустя два дня я попросил в редакции отгул и отправился в путь на машине. Не по автостраде – самое замечательное в автострадах то, что они разгружают обычные дороги. Старушка–«альфа» ревела, карабкаясь к Кастелли-Романи среди дикой, высохшей растительности, уже окрасившейся в нежные краски осени. За Кастелли начался длинный спуск, наконец после бесконечно долгой, обрамленной платанами прямой дороги появилось море. Я ехал не спеша под полуденным солнцем. Чем дальше продвигался на юг, тем красивее становилось побережье. Широкая скоростная дорога, пересекавшая голые каменистые горы, тянулась высоко над морем, которое сверкало внизу, в скалистых заливах, но иногда спускалась и шла вдоль белых пустынных пляжей. Затем начали попадаться возвышающиеся над водой сарацинские башни. Тут-то я и увидел бухту.
Она была просторнее других, взгляд обнимал километры голубой воды и суши, тянущейся слева и справа в море. Пляж от дороги отделяла полоса низкого кустарника, над выступающими из воды скалами темнела на солнце громада башни. Я остановил машину, разделся. Босиком вошел в заросли, ища проход к пляжу. Песок обжигал, но вода была прохладной и чистой. Я нырнул и поплыл, сколько хватило дыхания. Потом лег на спину и замер, слушая шепот воды у самых ушей. Мне было хорошо, я уже и не помнил, когда мне было так хорошо. Поплыл к берегу, неспешно направляясь к горам. Обсох на солнце, прежде чем сесть обратно в машину и продолжить путь. Я вел босиком, высохшая вода оставила на коже соленый след. Проголодавшись, остановился в придорожной траттории поесть рыбы. Отправился дальше, спрашивая дорогу во всех населенных пунктах, которые проезжал. Наконец один парнишка сказал, что знает нужную виллу, и предложил проводить меня за тысячу лир.
