Вечером я ходил к синьору Сандро и, подогревшись до нужного градуса, выскакивал на улицу ругаться с полицейскими. Всю жизнь терпеть не мог людей в мундирах, а выпив, ощущал острую потребность заявить им это в лицо. Я набрасывался на всякого человека в форме, даже на водителей трамваев, хотя на втором месте после полицейских были гостиничные портье. Домой возвращался на последнем издыхании. Утром, если держался на ногах, брал сценарий фильма и обходил кинопродюсеров. Не только ради Грациано, но и ради себя самого. Я до сих пор не расплатился с похоронной конторой, которая потребовала бешеных денег. Мне не везло. Редко удавалось поболтать с кем-то поважнее секретарши, хотя с парой секретарш я вроде даже переспал. А потом однажды все-таки сумел проникнуть в кабинет продюсера.
Продюсер был молодой энергичный южанин, за душой ни гроша. Он прочитал сценарий и пришел в восторг. С ним в кабинете находился еще один человек – в джинсах и свитере, по профессии режиссер. Я видел некоторые его картины – вовсе не такие паршивые вестерны, как можно было судить по названиям, так что мы мило побеседовали. Режиссер сказал, что сценарий ему нравится, хотя его придется немного поправить, не меняя сути дела. Многое зависит от величины гонорара, осторожно сказал продюсер. Я ответил, что это не проблема, они повеселели, и мы опять заговорили по-дружески. У них даже был на примете подходящий актер – молодой поп-певец, начавший сниматься в кино. Конечно, он был слишком юн, но одно из предложений режиссера как раз заключалось в том, чтобы сделать героя лет на десять моложе.
– Я вижу его одним из нынешних волосатиков, – сказал режиссер, – этаким молодым пацифистом из приличной семьи. Тогда убийство отца становится куда символичнее.
– Пусть он играет на флейте на пьяцца Навона, – сказал я.
Режиссер прикрыл глаза, обдумывая мое предложение. Оно ему понравилось. Мы еще поболтали – все более дружески по мере того, как бутылка на столе пустела. Когда виски кончился, я подтолкнул к ним бутылку, объяснив, куда им ее засунуть и почему. Они рассвирепели и даже полезли на меня с кулаками, но я успел поднять паруса – целый и невредимый, размахивая бутылкой. Очутившись на улице, решил сдать ее в ближайший бар. Денег за нее давать не хотели, я долго повторял, что стекло – не пластмасса, оно еще ценится на бирже. Но они оказались невеликими специалистами в финансах, так что я ретировался ни с чем. Первым, кого увидел на улице, был полицейский, выходивший из дежурной машины. Когда он высунул голову, я что есть силы навалился на дверцу. Позднее я узнал, что он лишился двух зубов.
Сам же я проснулся на железной кровати – в нескольких сантиметрах надо мной нависало лицо женщины с грубоватыми чертами и терпеливым выражением, под белой шапочкой. Сразу после я почувствовал, как в руку вошла игла. В шприце была красная жидкость. Слева и справа я заметил ремни. Спросил, привязывали ли меня.
– Только в первую ночь, – сказала медсестра.
– Давно я здесь?
– Четыре дня.
– Отдайте одежду, – попросил я, садясь в кровати.
Мы находились в просторной палате, где было полно коек, заняты были только две – мной и каким-то типом у двери. Я хотел поговорить с врачом и поднять паруса, но, когда попытался встать, голова закружилась, колени подогнулись. Хотя вдоль облупленной стены были установлены батареи, я до смерти замерз.
– Сейчас принесу еще одно одеяло, – сказала медсестра, помогая мне лечь обратно в постель. – С доктором поговоришь завтра. Надо кому-то сообщить, что ты здесь?
Я не ответил и натянул одеяло до самых ушей. Проспал до следующего дня, а когда проснулся, чувствовал себя прекрасно, только очень хотелось выпить. Медсестра – не та же самая, другая – заявила, что о выпивке придется забыть, но, если я хочу, можно побеседовать с доктором. И то лучше, чем ничего. Я сказал, что желаю немедленно с ним увидеться и сразу уйти. Теперь почти все койки в палате были заняты. Меня проводили в кабинет со стеклянным шкафом и столом. За столом сидел старичок с грубоватыми манерами. Первое, что он спросил, когда я уселся перед ним, – хочу ли я умереть.
– Нет, – ответил я.
– Тогда взгляни, – сказал он и протянул мне какую-то бумажку.
Я не взял. Посмотрев на меня, он положил бумажку на стол.
– Знаешь, что такое сумеречное расстройство?
Я помотал головой, он начал читать. Там было что-то про помрачение сознания, деградацию личности, ажитацию, состояние ступора, автоматизм, навязчивый бред и ложные воспоминания. Ложные воспоминания мне особенно понравились.
– Ты когда-нибудь видишь мышей? – поинтересовался он.
Вопрос меня напугал. Каких еще мышей, все-таки я до такого не дошел. Я не ответил, но он прочел мои мысли и отодвинул листок.
– Помнишь, как в баре кинул в зеркало пустую бутылку и как напал на сотрудника полиции? На тебя завели дело.
Я помнил только про полицейского. Врач долго смотрел на меня, потом уронил карандаш на стол и вынес вердикт:
