Так я узнал о том, что она меня любила. Мне по секрету пересказали сплетню, похожую на правду, и я узнал, что она меня любила. Из-за меня закатывали громкие сцены. Эва не могла взять в толк, как Арианну угораздило влюбиться в такого лопухнутого парня. Сестры все время ругались, но самая ужасная сцена разыгралась, когда я сбежал с телевидения. Они ужинали все вместе, и Арианна, которую мучили обычные страхи, то и дело вскакивала, звонила мне, пока Эва не взорвалась. Они стали бить тарелки, рыдать, в конце концов Арианна ушла, заявив, что будет жить у меня. Но, не застав меня дома, в пять утра явилась к Диаконо. Она была в таком состоянии, что пришлось вызвать врача. «Она задыхалась», – объяснила Виола. Я ничего не сказал. Подумал о следующем вечере, когда она пришла, а я отвернулся и заставил ее просидеть всю ночь в кресле.
Появился Ренцо и, как обычно, похлопал меня по плечу.
– Смотрите, кто пришел! – воскликнул он. – Как тебе наша елка?
– Лео по-прежнему ведет себя как дикарь, – со смехом ответила Виола, – он на нее даже не взглянул.
Диаконо начинали меня раздражать. Я вспомнил, что сказала Виола, провожая меня до дверей в тот вечер, когда я сбежал с телевидения. «Позвони Арианне, ты же знаешь: она из всего делает трагедию» – вот что она тогда сказала. После всего, что произошло, после того как она видела Арианну в подобном состоянии, так и сказала. Что с них было взять? Они ни к чему не относились серьезно. Поверхностные, самоуверенные. Острили, буквально уничтожали человека и как ни в чем не бывало шли дальше, чтобы плюхнуться в первое свободное кресло. Что ж, пора и их квартиру вычеркнуть из списка. Пришлось сделать усилие, чтобы поддерживать беседу за ужином. Потом еще одно усилие – сыграть с Ренцо в шахматы. Я думал о Милане. Хотелось снова пожить серьезной, приземленной жизнью, которой жили в моем угрюмом городе. Я устал от остроумия и от гостиных, где убивали, не проливая крови, всухую, словно люди сводились к надетой на них одежде.
Когда я вышел, ледяной ветер, от которого стыли руки, вылизывал город, небо сияло так, что сжималось сердце. Я поднял воротник пальто и сел в старушку–«альфу». Спрятавшись от ветра, пересчитал оставшиеся деньги. Их хватало. Поезд отходил в час, я еле успел. Ехал всю ночь. Поезд был битком набит, в купе – нечем дышать. Тогда я вышел в коридор и сел на откидное сиденье, прислонившись лбом к окошку. Было неудобно, но я все-таки уснул, прислушиваясь к голосам, которые доносились из погруженных во мрак купе. Последнее, что я услышал в тишине какой-то маленькой станции, – девичий смех; потом провалился в сон и не чувствовал даже холод стекла. Дважды просыпался. Первый раз среди ночи, когда поезд пересекал Апеннины. Горы были покрыты снегом, я долго смотрел на них и курил. Второй раз – почти на рассвете, пока мы неслись по равнине. Спустя два часа я уже был в Милане.
Свинцовым утром я сошел с поезда. Я был на пределе, от меня воняло железной дорогой – как всегда, когда проводишь ночь в поезде. Являться домой без чемодана, да еще в таком виде, было нельзя. Тогда я решил принять душ на вокзале. Увидев в зеркале свою рожу, понял, насколько все бессмысленно. Меня выдавали глаза – опухшие, покрасневшие, а еще щеки – дряблые, впавшие, как у старика. Я помылся, заглянул к цирюльнику, но это несильно помогло. Попытался позавтракать, но кофе был мерзкий и слишком горячий, завернутую в пленку бриошь как будто изготовили на шинном заводе, бармен походил на суетливого мойщика посуды. Потребовались все силы, чтобы не сесть обратно в поезд, а уйти с вокзала.
Я узнал запах здешнего воздуха – в Милане зимой всегда пахнет туманом и жжеными ветками. Накануне выпал снег, по краям тротуаров еще лежали обледенелые грязные кучки. Дома окутывала приглушавшая звуки прозрачная дымка, которую то и дело освещало уже заходившее солнце. Было холодно. У меня по-прежнему ныло все тело, когда я сел в трамвай –
