— Я не знала, что ты дала ему свой номер, — говорю я, удивившись, что Райан не упоминал этого.
— Я пыталась быть сексуальной и уверенной, — признается Мэй, хихикая. — Ну, знаешь, сделала первый шаг. Очень помогло, ага.
— Может, он строит из себя крутого, — говорю я, отпивая шампанское. — Он в этом хорош.
— Да и пофиг, мне нравятся прямолинейные мужчины. Если я им нравлюсь, пусть покажут это. Иначе мне неинтересно. У меня нет времени на игры.
— Так выпьем же за это! — восклицаю я искренне, чокаясь с ней бокалами.
Позже я замечаю за соседним столиком Шамари и пересаживаюсь на свободное место слева от нее, прерывая ее разговор с красивым мужчиной лет пятидесяти.
— Слава богу, ты пришла, — негромко говорит она после того, как мужчина извиняется и уходит. — Я никак не могла вспомнить, кто этот человек. Он разговаривал со мной, как будто мы старые друзья!
— Лицо знакомое. Он не режиссер?
— Понятия не имею. — Шамари пожимает плечами. — Ну, как проходит вечер? Как твой столик?
— Я сидела прямо за тобой, за одним столом с Джонатаном Клиффом из «Экспрешн», — сообщаю я ей, закатывая глаза. — Они всегда запихивают журналистов вместе.
— Организаторы пытаются держать вас на расстоянии вытянутой руки от талантов, — ухмыляется Шамари. — Им не нужно еще больше слез, чем от самой премии. Премии — вообще такая нелепица, кому-то еще есть до них дело? Как по мне, они жутко скучные.
— Ты так говоришь только потому, что твой сексуальный клиент, Джулиан Саламандр, не победил в номинации «Лучший дебют».
— Я впечатлена, что ты все же запомнила его имя, — усмехается Шамари. — И все благодаря моей настойчивости, так что я выполняю свою работу. Имей его в виду для интервью.
— Ты знаешь, кого я имею в виду для интервью, — напоминаю я с надеждой.
— Дилан Нокс мне не перезвонил, — говорит она. — Но я попробую еще раз завтра, так что не все потеряно. Ему иногда трудно дозвониться, а раз уж ты вбила мне в голову мысль о возобновлении его актерской карьеры, это теперь и в моих интересах. Оставь это мне, и я посмотрю, что можно сделать.
— Спасибо, я это ценю, — говорю я, откидываясь назад и протяжно вздыхая.
Шамари внимательно за мной наблюдает.
— Тяжелый день?
— Со всеми вытекающими.
— Представляю. И мне очень жаль насчет того, что сейчас происходит в «Нарративе». Так грустно, что это затрагивает многие печатные издания и что все происходит так быстро. Ты уже знаешь, ты вне риска?
— Вне риска?
— Сокращения. Я слышала, что в журнале сократят как минимум двух или трех человек. Ты еще ничего не знаешь?
Я хлопаю глазами.
— Откуда… откуда ты знаешь про сокращения в «Нарративе»?
Шамари выглядит смущенной.
— Ты же знаешь, как быстро разлетаются новости в нашей индустрии, Харпер. Ничего не скроешь. Я слышала, что все случится уже на этой неделе. Но вообще, мы в агентстве скрестили пальцы, чтобы Космо не оказался идиотом и оставил твою должность в целости и сохранности. Кстати, раз уж речь зашла об этом, если вдруг окажешься на перепутье, подумай, не хочешь ли попробовать себя в роли агента, и дай мне знать. Мне бы в команде не помешал человек с твоим запалом.
Взгляд Шамари скользит за мое плечо, и она натягивает фальшивую улыбку, приветствуя кого-то.
— Черт, мне нужно идти, — говорит она сквозь зубы. — Эта продюсер запускает проект, который идеально подойдет Джулиану. Жаль, что я ее терпеть не могу. Созвонимся завтра, Харпер.
— Ага, — бормочу я, пока Шамари встает, бросив меня одну за столом.
Я сижу в оцепенении, чересчур потрясенная, чтобы двигаться. Внутри все стягивается в узел, и я не уверена, что это из-за тошноты. Происходящее вокруг расплывается в одно шумное пятно, и я заставляю себя подняться на ноги, после чего пробираюсь сквозь толпу к выходу. Вырвавшись на улицу, я начинаю хватать ртом воздух. Папарацци, окружающие вход, возбужденно поднимают камеры и так же быстро опускают их, когда понимают, что я не представляю для них никакого интереса. Я спотыкаюсь, так что приходится опереться на плечо одного из фотографов.
— Все нормально? — спрашивает он, пока я хватаюсь за грудь, которую все сильнее и сильнее сдавливает.
— П-порядок, — шепчу я, благодарю его и бросаюсь к одному из стоящих черных кэбов, отчаянно желая оказаться дома, в постели, чтобы лечь и поплакать.
Несмотря на то что рано еще о чем-то говорить, кажется, я знаю, что грядет.
К концу следующей недели я останусь без работы.
В четверг утром нам сообщают, что мы можем лишиться работы. Космо весь день проводит с сотрудниками индивидуальные встречи, на которых рассказывает о наших правах и о том, почему сокращения необходимы, а также подтверждает, что попасть под них может любой человек из редакции, и уточняет, не хочет ли кто уволиться по собственному желанию. Мне его почти жаль — это неприятная беседа, а уж вести ее со столькими людьми подряд — то еще удовольствие. Но потом я вспоминаю, что это Космо, и вся симпатия испаряется. Наверняка он втайне рад, что сможет немного сократить расходы.
