С КП [16] на Фортамбеке по радиосвязи (которая стала ежечасной) были переданы требования Иванова к взлётной полосе: круг диаметром 30 метров и примыкающий к нему прямоугольник 15 на 100, две тропинки длиной по километру с обеих сторон полосы для оценки рельефа с воздуха, разметка флажками и сброшенной накануне угольной пылью; критический срок готовности — 8.00. А у ребят, которые провели по две недели на шести-семи тысячах, которые в предель-ном темпе накануне на этой высоте транспортировали больного Арутюнова, которым уже пора просто отдохнуть от физических и эмоциональных нагрузок, до этого самого критического часа посадки вертолёта осталась только ночь. Ночь и две с лишним тысячи квадратных метров снега, сыпучего снега, который надо утоптать, утрамбовать. Виктор Власов, Валерий Петифуров-Северов, Эрнест Раппопорт, Нурис Урумбаев, Свет Орловский, Юрий Хакимулин и другие участники объединенного спасотряда МГУ, международного альплагеря, медико- биологической экспедиции — двадцать человек — выдержали этот бой: полоса нужного качества и в установленный срок была готова.
9 часов 30 минут.
Сейчас полетим. Иванов садится на своем Ми-4 на плато, а мы с Сергиенко на Ми-8 будет крутиться рядом. С нами еще Пэт Петерсен с киноаппаратом. Чтобы время так долго не тянулось, сел за дневник. Но, кажется, зря... Да. Летим.
10 часов 10 минут.
Ура-а-а-а! Сняли! Мы обнимались и целовались в вертолете с кинорежиссером Пэтом, ребята обнимались и целовались от радости на плато и на Фортамбеке. Ай да Иван! Был излишне жесток, но победил. А победителей не судят. Молодец и вертолётчик Игорь Иванов. Зря я его ругал, всё ему можно простить за этот подвиг. Как сели мы на Фортамбеке рядом с Ми-4, подошел я его поздравить и хочу прикурить у Михаила Михайловича Шагарова, его бортмеханика, вместе они летели, а у того руки так и ходят ходуном. Непросто досталось... Главное. Рем спа-сен. Он, вроде, ничего, в порядке. Переоделся сам. побрился, съел кусочек арбуза. Мы говорим прилетевшим за ним, что нельзя его спускать вниз, должен он хотя бы одну ночь переночевать здесь, на 4200. Не было у него акклиматизации, а теперь нет реакклиматизации. Нельзя же с семи тысяч и прямо на ноль. А нам отвечают, что есть приказ доставить его в кремлевку, в больницу 4-го управления. Не послушали нас, а врачи Шиндяйкин и Орловский наверху. Колесо раскрутилось, остановить его невозможно. Иван улетел с Хохловым. Всё... Спать!
Теперь, спустя годы, я задаю себе такой вопрос: что это было? Глупость, невежество, непонимание того, что человек в таком состоянии не вынесет спуска в один день с семи с половиной тысяч на уровень моря?
17 часов.
Теперь, когда Рем спасён, у всех одна боль — Юра. Мы не говорим о нём, но Струков сел в уголок и сгорбился над миской, больной Юра Соколов мрачнее тучи, нет-нет да всхлипнет.
—Ну, расскажи, Сан Саныч, — прерывает молчание Слава Зарубин, — как там всё было с вертолётом.
—Он не выключался и не оседал на снег, только касался колесами, — отвечаю я без всякого интереса.
—Посадка сколько заняла? Минуту, две?
—Около того. Был момент на взлёте, накренился вертолёт. Сейчас, думаю, заденет лопастями за снег и... сальто- мортале. Или он уже разворачивался в этот момент, не знаю. Но было страшно.
—Орден могут дать, — говорит Слава.
—За это орден? — это наш скептик Ратников. — Не взлетел бы — бросил машину, ребята его спустили бы на ледник в целости и сохранности. За вертолёт он не отвечает, застраховался.
—А чего он за Юрой не полетел?
—Говорит, ради живого человека я рисковал, а мёртвого вы сами спустите. И потом такое напряжение, — я вспоминаю, как дрожали руки у Шагарова, — непросто это пилотам досталось, непросто, что и говорить.
Вечером передали по радио, что Рем Викторович чувствует себя хорошо. Консилиум авторитетных врачей, среди которых был и специально прилетевший из Москвы профессор, признал, что никакой опасности для жизни нет и что Хохлова можно отправлять в Москву. Говорят, при этом московский светило сказал с улыбкой своим местным коллегам: «Вы поставили его на ноги, а ваши лавры мы будем пожинать в Москве».
Когда все спустились вниз, Юрий Михайлович Широков предложил про-вести разбор восхождения, как всегда делают альпинисты. Сидя на разборе, я записал рассказы Машкова, Володичева, Зарубина, Струкова — почти всех участников событий. Привести их здесь целиком — значит много раз повториться, ведь люди рассказывали об одном и том же. Возьмём лишь отдельные куски из некоторых рассказов, чтобы попытаться воссоздать события в их последовательности.
Наверное, для того, чтобы представить себе интересущие нас события, недостаточно только моего рассказа, рассказа человека, наблюдавшего за восхождением в подзорную трубу и разговаривающего с его участниками только по радио с поляны Сулоева. Возможно, одно свидетельство очевидца будет где-то перекрываться другим. Это не должно нам помешать.
Первым на плато вышел Арутюнов, на следующий день — Дюргеров.
