– Да, вот пожалуйста. «Уэллс, Гитлер и Всемирное государство»[58], Джордж Оруэлл. Спасибо, Инес, что раздобыла.
На странице виднелись жирные синие подчеркивания. Уэллс начал зачитывать вслух.
– «Полистайте любую книгу Уэллса из написанных за последние сорок лет, и вы в ней обнаружите одну и ту же бесконечно повторяющуюся мысль: человек науки, который, как предполагается, творит во имя разумного Всемирного государства, и реакционер, стремящийся реставрировать прошлое во всем его хаосе, – антиподы. Это противопоставление – постоянная линия в его романах, утопиях, эссе, сценариях, памфлетах. С одной стороны – наука, порядок, прогресс, интернационализм, аэропланы, сталь, бетон, гигиена; с другой – война, националистические страсти, религия, монархия, крестьяне, профессора древнегреческого, поэты, лошади. История в понимании Уэллса – это победа за победой, которые ученый одерживает над романтиком».
Им оставалось только сидеть и слушать.
Уэллс перелистнул пару страниц и продолжил, а его голос – тембром напоминающий оруэлловский, но в произношении далеко не столь утонченный, – становился все презрительнее.
– «Многое из того, во что верил и ради чего трудился Уэллс, материально осуществлено в нацистской Германии. Там порядок, планирование, наука, поощряемая государством, сталь, бетон, аэропланы – и все это поставлено на службу идеям, подобающим каменному веку. Наука сражается на стороне предрассудка. Но Уэллс, само собой, не может этого принять».
Уэллс перелистнул. Все сидели, не смея шевельнуться.
– «Но дело в том, что как раз целенаправленная сосредоточенность и одностороннее воображение, которые придавали ему вид вдохновенного пророка в эдвардианский век, превращают его теперь в мелкого мыслителя, отставшего от времени».
– Я написал и хорошее…
Уэллс не обратил никакого внимания и снова перелистнул, после чего встал, чтобы зачитать финал.
– «А Уэллс слишком благоразумен, чтобы постичь современный мир. Серия романов о нижнем слое среднего класса – они его высшее достижение – прекратилась с началом той первой войны и уже не была возобновлена…» – Уэллс швырнул журнал на стол и закончил, словно по памяти: – «…а с 1920 года Уэллс растрачивает свой талант, сражая бумажных драконов»[59].
Все сидели в молчании целую минуту.
– Ну, Оруэлл, есть что добавить? Вот же наглость – приглашать к себе человека после того, как понаписал о нем такое?
– Вообще-то, ты приглашен до того, как я написал, – ответил он. – Ты сам дал мне книгу и спросил мое мнение. Так или иначе, а надо писать, что думаешь, и личные чувства роли не играют. Я точно не намеревался оскорбить…
– Возможно, и не намеревался, Оруэлл, но оскорбил. Очевидно, дипломатия – не твоя сильная сторона.
– Прости, Эйч Джи, но я по-прежнему верю в каждое слово. Никто не любит твое творчество больше меня…
– Но, видимо, далеко не все творчество. – Уэллс взглянул на роман и ручку и отодвинул их еще дальше.
– Нет-нет. Он вечно перечитывает твои книги, Эйч Джи, – сказала Айлин. – Иногда кажется, будто я замужем за школьником – он то и дело витает в других мирах. Обычно его трудно спустить с небес на землю.
– По-моему, очевидно, что мир науки и прогресса, который ты предсказывал, оказался не таким, как мы надеялись, – сказал Оруэлл.
– Вздор, Оруэлл. Сейчас люди живут несравнимо лучше.
– Правда? А ты не заметил воронки от бомб, когда шел к нам сегодня вечером? Благодаря изобретению аэроплана половина Лондона лежит в руинах.
– Как я и предсказывал в «Облике грядущего». Ты же сам смотрел фильм! Вот и не зови меня наивным. Я этого не потерплю.
– Угадал ты только наполовину, Эйч Джи. Но наука стоит на службе тирании, а не демократии. Свобода не победит по умолчанию. Ты же был в России, встречал Ленина и Сталина. Кому знать, как не тебе.
– Да, и я обоих счел опасными дураками. Разум все равно одержит верх, Оруэлл. Его нужно отстаивать. А ты – пораженец. Пораженец!
– Не надо так, Эйч Джи, – вклинился Эмпсон. – Человек все-таки в Испании воевал.
– Вместе с Айлин, – прибавила Инес.
– И прикончил немало фашистов, как я читал, – сказал Эмпсон. – И коммунистов – не меньше.
– Это правда. Я лично видела его в окопах, – сказала Айлин. – И нюхала. Жуткое дело.
Уэллс чуть расслабился.
– Ну хорошо, я приношу извинения. Но ответь мне, Оруэлл, как выглядит твое будущее? Видимо, рано или поздно мы о нем услышим. Какая у тебя утопия?
Утопия. В детстве его завораживала эта мысль – в основном благодаря тому же Уэллсу. Человечество начинает заново, творит новый мир, свободный от человеческих грехов, надежда торжествует над человеческой глупостью. Как и всякий грамотный ребенок своего поколения, он вынашивал тайную мечту самому написать такую книгу, но скоро ее инфантильность стала очевидной – и он оставил эту мысль вместе с короткими штанишками. И с тех пор не вспоминал. Его дело – угрюмость, а не светлый оптимизм.
