– Ну, видите ли… – начал он, хрипя и запинаясь. Пытаясь придумать, что сказать дальше, – к встрече он не готовился, – он вдруг почувствовал спазм в легких и зашелся болезненным кашлем; грудь ходила ходуном, словно старалась извергнуть из тела какой-то чужеродный предмет. И это не прекращалось, судороги становились все глубже и сильнее, и уже казалось, что они переломят позвоночник. Он весь побелел и залился потом.
– Господи, что это? – услышал он кого-то. – Блэр! Что с тобой?
Кто-то подбежал со стаканом воды, но другие машинально прикрыли лица. Кашель продолжался, но он наконец сумел втянуть в легкие воздух и не лишиться сознания. Его уложили на пол, где он и оставался несколько минут, пока все в ужасе слушали жуткий хрип у него в груди. Вызвали Айлин, чтобы увезти его домой. Прошло два года – но болезнь вернулась.
Он услышал шорох ключа в замке. Айлин! С виноватым видом сунул блокнот в ящик стола и запер. Почему – и сам не знал, разве что потому, что дневник был отчасти связан с Инес[50]. Это она предложила его вести, хотя скоро их соавторский проект – два писателя дают альтернативные точки зрения на ход войны и грядущую революцию – прекратился. Все вздор!
В дверях появилась Айлин с корзиной продуктов, за которыми отстояла час в очереди после работы. Как и всех в Лондоне, война истощила ее. Пышная фигура отощала, густые темные волосы заметно припорошила седина. Когда-то хороший шерстяной костюм теперь выглядел так, словно не чищен с самого вторжения в Польшу, и был засыпан сигаретным пеплом.
Они были женаты пять лет, но даже его поражало, как редко он вспоминал о ней в ее отсутствие. Все так хорошо начиналось, но ее подкосили Испания и война, а особенно – смерть Лоренса. Временами она казалась совершенно безжизненной. Бунтарский дух, сексуальность, даже ирония, – все, что его в ней и привлекло, – теперь выгорело, оставив лишь вечно пустой взгляд. Она делала все, что положено жене, но не больше, а в остальное время иногда часами сидела или лежала неподвижно; на встречах с друзьями все замечали ее молчание. Она иногда еще занималась с ним любовью – но механически, словно какая-то подвижная деревянная кукла, и то из подразумеваемой обязанности произвести на свет ребенка.
– Эрик, – сказала она, поставив корзину. – Скоро придет Уэллс.
Он уже и забыл: Герберт Уэллс принял приглашение на ужин этим вечером.
Ужин с Уэллсом тоже был идеей Инес Холден, возникшей после случайной встречи с самим великим стариком. В разгар блица ее кварталу досталось, и великодушный Уэллс, восхищавшийся ее экспериментальным романом на искусственном языке бейсик-инглиш[51], предложил свою квартиру над гаражом при своем большом террасном доме в Риджентс-парке. Там до сих пор пахло конским потом и голубиным пометом, зато деревья под окном создавали иллюзию, будто находишься в деревне. Это оказалось удобным местом для встреч после его строевой подготовки к параду в ополчении, и однажды днем они дремали там с задвинутыми шторами, когда под дверь проскользнула записка – приглашение для них обоих на чаепитие перед ночной сменой Инес на самолетной фабрике.
Оруэлл чрезвычайно смутился, но Инес и бровью не повела.
– Не переживай насчет старика Эйч Джи, – сказала она. – Он не сплетник. Очень тактичный. Да и не в том он положении, чтобы болтать, – у самого чокнутая русская любовница, доставшаяся от Горького[52]. Наверное, ты просто его заинтересовал, только и всего, – ты же начинаешь набирать славу.
Он согласился – все-таки он с детства восхищался Уэллсом. Сперва Инес надо было собраться. Она зашла в ванную, вышла уже в сине-серой спецовке сборщицы самолетных корпусов. Стандартная форма рабочих министерства авиационной промышленности – тусклая, но украшенная ярким платком на голове, – чтобы волосы не попадали в механизмы, говорила она. Даже самая скучная спецовка не подавила бы ее желание выделяться. Он отметил и макияж.
– Как я выгляжу? – спросила она.
– Слегка коммунистически и чисто. Прямо автоматон из романа Герберта.
Она сделала книксен и пропела, изображая Грейси Филдс:
– «Непростая это работа – собирать непонятное что-то!»[53]
– «Но то самое „непонятное что-то“ победит в войне!» – почти машинально пропел он в ответ. Скрыться от этой песенки – пропаганды Б. Б., призывавшей женщин работать на заводах, – было невозможно. Особенно часто ее напевали про себя женщины в автобусах и метро.
