Он листал дальше и видел, какая все это чушь. Не более чем поток сознания с пересказом новостных репортажей, сплетен и даже киножурналов. Все бессмысленно, а предсказания по большей части не сбылись. Уличные бои? Революция? Английский социализм? Да кто в это поверит, кроме, может быть, врагов, желающих его очернить? Нет, историю этой войны напишут победители – какой-нибудь скучный пропагандист, какой-нибудь клерк-выскочка, подстраивающий версию событий под текущую партийную линию. Другими словами, кто-то на его должности! Какая правда нужна вождю? Только этот вопрос и имел значение. А болтовню таких, как он, забудут. Их дневники найдут и сожгут. Сама история станет такой, как угодно вождю, и никакой иной.
Он угрюмо вертел в голове эту мысль. Вести дневник – лишь врать самому себе, верить, будто при диктатуре – нацистской, тори-квислингской или коммунистической – можно быть свободным внутри. Ха! Будто на улице вождь взирает с двухметровых плакатов на каждом щите, а штурмовики требуют твои документы, зато у себя, в такой комнатушке, можно свободно записывать свои мысли ну и бред! Разве НКВД не вторгся в его номер в Барселоне и не конфисковал дневник об Испании? Концлагеря, звукоизолированные камеры, пыточные застенки – вот где окажутся вольнодумцы вроде него. Он не сомневался, что после освобождения Европы, если до этого вообще еще дойдет, дневников найдут немного. Литературе либерализма конец, ей на смену приходит литература тоталитаризма. Он знал, какой она будет: слепленные между собой бесчеловечные, холодные, механические, уродливые слова.
Он пососал кончик карандаша, чтобы тот не скользил, и сделал новую запись:
28 августа 1941 года. В настоящее время до победы уже далеко. Нас ждет долгая, страшная, выматывающая война, и все будут становиться все беднее. Квазиреволюционный период, началом которого был Дюнкерк, завершился, и задача сейчас – помешать войне уничтожить то, что она должна была спасти. Следовательно, я заканчиваю и этот дневник.
Перечитал. Он правильно делает, что заканчивает на этом. Как можно взывать к будущему, когда, скорее всего, не уцелеет ни следа от твоих мыслей? Должен быть способ получше, но сейчас он такого не видел.
Он знал причину своей угрюмости. Тем утром прошла обычная летучка в Бродкастин-хаусе, для обсуждения программы Восточной службы. Он страшился этих собраний: появление на его столе повестки дня и вызова в комнату 101, бесконечные унылые дискуссии, какого академика пригласить для лекции о Босуэлле или Китсе, – все это вселяло панику. Он верил, что задача военного вещания – высосать душевные силы таких, как он, занять пустяками, чтобы они не сомневались в войне и радикальных мерах правительства. Каждый раз, когда стрелка часов приближалась к времени встречи, он фантазировал о способах побега: забывчивость, болезнь, увольнение, ложь, что его квартиру разбомбили. Но бежать было некуда, оставалось только идти на собрание с притворной улыбкой. «Сохраняйте спокойствие и продолжайте действовать», – приказывал лозунг Б. Б.
Этим утром во время собрания он ушел в себя. Задумался о недавней встрече с Энтони Пауэллом[49] в кафе «Ройял» и как прекрасно тот выглядел в отцовской форме гвардейской бригады – с жестким воротником, натертыми медными пуговицами и ремнями. Они говорили об Ивлине Во – тот стал коммандо, подумать только! Вечно тори везет. Пауэлл и Во (теперь Оруэлл жалел, что звал их конъюнктурщиками) прославились и сказочно разбогатели, пока он слушал напыщенных ученых зануд, занимая скучную должность, чтобы свести концы с концами.
– Может быть, Джеффри Тиллотсон из Университетского колледжа Лондона? – спросил председатель Рашбрук Уильямс. – Как я слышал, он эксперт по Драйдену.
Вопрос предназначался ему, но он таращился в повестку и рисовал каракули, блуждая мыслями где-то еще. «Уиган-Пирс», «Памяти Каталонии», романы, которых он теперь стыдился… все либо нераспродано, либо развеяно по ветру, когда склад Голланца разбомбили во время блица. А он сидит здесь и треплется о Драйдене с теми, кто слишком болен, стар или труслив, чтобы сражаться, и тратит вечера на муштру в ополчении. Тяжесть в груди, которую он чувствовал всю неделю, усиливалась.
– Блэр, что думаешь о Тиллотсоне? Это твой цикл. Блэр?
Тиллотсон? В голове вертелось: это очередное марксистское имя. В самый раз для какого-нибудь товарища академика.
