Оруэлл тут же догадался, что произошло: в министерство информации внедрились коммунисты. Все знали, что литературный мир полон тихих партийцев, которые в своей преданности России ничем не лучше откровенных советских агентов влияния. Это поклонение писателей Сталину тянулось как минимум с начала тридцатых, а теперь уже и тори не хватало духу его оскорбить. Не так давно они не хотели оскорблять Гитлера. Оруэлл кипел. К черту всех! Почему бы самому не выпустить книгу, как когда-то Свифт? Его друзья-анархисты наверняка приберегли бумагу для будущей революции. Он собрал все ценное, что помещалось в два чемодана; остальному придется подождать.
Как раз наступил летний зной, и его путь через Лондон оказался изматывающим. Все говорили, что в войне считай уже победили: фашисты отступали на всех фронтах, церковные колокола возвещали победу за победой. И все же у него было странное ощущение, что сражения никогда не кончатся. Каждое наступление приносило новые ужасы: новое наводящее страх оружие, новые истории о зверствах на востоке, загоняющие британское население на новые вершины патриотического возмущения.
Он присел передохнуть в чайной «Лайонс», достал рукопись и от руки написал к ней сопроводительное письмо.
Рукопись попала под бомбежку, поэтому я так долго не мог ее отправить. Если прочитаете сами, увидите, что на данный момент ее содержание неприемлемо, но я не согласен ни на какие изменения. Кейп или МИ – по его письму неясно – внесли идиотское предложение, чтобы большевиков символизировали любые другие животные, кроме свиней. Я, конечно, не мог изменить образ.
Он задержался у почты, купил конверт и отправил письмо Т.С. Элиоту[70], «Фабер и Фабер», дом 24 по Рассел-сквер, Блумсбери, Лондон, WC1.
Прошло четыре недели. Перед тем как отправиться в «Трибьюн», где он устроился литературным редактором, он просмотрел утреннюю почту. В ней было письмо от «Фабер»:
Мы не уверены, что это верная точка зрения для критики текущей политической ситуации… Ведь ваши свиньи куда умнее остальных животных и потому лучше подходят для управления фермой – более того, без них Скотного двора вообще могло бы не быть; поэтому (могут сказать люди) требуется не больше коммунизма, а больше трудящихся во благо общества свиней… Мне очень жаль, потому что тот, кто это издаст, естественно, получит возможность издавать ваше будущее творчество, а я его ценю, потому что это хорошие тексты, в которых чувствуются фундаментальные принципы. Мисс Шелден пришлет вам рукопись отдельно.
Вот тебе и суждение великого Т.С. Элиота! В начале войны Оруэлл обвинял его в подспудной симпатии к фашизму – а теперь он в рабстве у красных. Цирковые псы скачут, когда дрессировщик щелкает кнутом, но хорошо выдрессированный пес – тот, который делает сальто даже раньше, чем увидит кнут. В списке оставался еще один издатель. Оруэлл направился в центр.
Он вошел в толкучку главного бара «Бодега» на Бедфорд-стрит, у Стрэнда, и в нос тут же ударил кислый запах пива и пота выпивающих здесь извозчиков. Он пришел вовремя, чтобы перехватить Фредрика Варбурга, как раз здесь отобедавшего. Он взглянул на Варбурга: высокий, грузный, в дорогой одежде, с напомаженными волосами и мундштуком в зубах. Странное место для успешного издателя; Оруэлл предположил, что Варбург здесь скрывался от легионов приезжих поэтов, кишащих в Фицровии, как тараканы.
– Сержант Оруэлл, что тебя сюда привело? Надо было назначить встречу, пообедали бы вместе.
– Мне нужно с тобой поговорить, Фред. Я заходил в офис, но мне сказали, что ты здесь. Я забежал всего на минутку.
Они сели за стойкой. Варбург заказал по полпинты темного эля, которые они мгновенно осушили.
– Оруэлл, только не говори, что у тебя опять разбомбили дом! Чертовы ракеты.
