– Вообще-то, разбомбили, но я по другому поводу. Коммунисты из МИ занесли мою новую книжку в черный список. Вредная для военных усилий, для англо-советских отношений и прочая чушь. Этот чудик Элиот пляшет под ту же дудку. В общем, если интересно, то она твоя. – Он расстегнул кейс и достал тонкую стопку, уже затрепанную множеством рук. – Вот крамольная рукопись. Теперь она только твоя, Фред, – если найдешь бумагу, чтобы напечатать. А не захочешь – напечатаю сам, подпольно, на деньги Астора.
– Как называется?
– «Скотный двор».
– Необычно!
– Это про животных, которые взбунтовались против фермера, – и это очень антирусский текст. Боюсь, антирусский даже для тебя. – Впрочем, Оруэлл знал, что Варбург, издавший «Памяти Каталонии», когда на книгу никто и не смотрел, и при этом потерпевший убытки, – самый отважный издатель в Англии.
– Ты путаешь меня с моей женой, Оруэлл. Это Памела обожает русских как никто другой. Сталин в ее глазах непогрешим.
Выйдя из «Бодеги», они направились на восток по Стрэнду, прислушиваясь к шуму самолетов-снарядов. Задержались у разбомбленного Королевского суда Лондона, напротив выжженных руин церкви Святого Климента Датского, разрушенной три года назад во время налета. Оруэлл снова взглянул на развалины, словно позабытые на своем одиноком островке посреди перекрестка, на почерневшие стены и поросший деревцами и кустами шпиль.
– Апельсинчики как мед[71], – пробормотал он. – Фред, а я тебе не говорил, что хочу когда-нибудь написать книгу детских стишков?
– Вообще-то, на них довольно хороший спрос. Я бы заинтересовался, Оруэлл… если бы мог найти бумагу.
Они подняли глаза и обнаружили, что стоят под статуей Сэмюэла Джонсона[72], читающего свой словарь.
– Говорят, сходство весьма отдаленное, – сказал Оруэлл.
– А ведь этот человек восемь лет работал над словарем. Причем один.
– Теперь над этим работают целые комитеты. И куда быстрее.
– Как думаешь, почему он это не бросил? Деньги? Эго?
– Уважение, Фред. К словам.
– Ко всем ста сорока двум тысячам.
– Нынче люди хотят уничтожать слова. – Оруэлл помолчал. – Или, по крайней мере, их смысл. Во времена Джонсона у правительства на это не хватало организованности. Ему, чтобы ты знал, за составление словаря даже дали королевскую пенсию. Сейчас так не бывает.
– Сейчас нет. – Варбург хлопнул по обгорелой стене развалин. – Во время того же налета, когда разрушили эту церковь, загорелся и мой склад. Сотни тысяч книг – все пропали. В том числе, насколько помню, и твои.
– Уничтожь литературу, Фред, – и станет проще уничтожать людей. В наши дни можно даже убийство совершить, главное – назвать его как-нибудь по-другому.
Варбург оглядел разрушенную улицу и склонил голову набок.
– Ковровая бомбардировка.
– Да.
Обычно безмятежное лицо издателя посуровело.
– Решение еврейского вопроса. – Он оглянулся на статую. – Полагаю, ты тоже слышал эти истории.
– К сожалению, да.
– Что же за мир мы сотворили? Женщины, дети…
– Остается только гадать обо всех ужасах, Фред.
– Вот же сволочи! Чертовы сволочи!
Оруэлл тронул его за плечо.
– Старина Джонсон – вот кого бы в наше время.
– Определенно. – Варбург оглянулся на него. – Твоя новая книга, Оруэлл. Говоришь, она против коммунистов?
– Да, и нацистов.
– Что-то мне подсказывает, Памела будет мной очень и очень недовольна.
Они пожали руки.
– До следующей встречи.
Перед тем как уйти по Флит-стрит, Оруэлл взглянул напоследок на распотрошенную церковь. «Когда слова теряют смысл, мы бомбим прошлое в пыль». Он вернулся мыслями к той разрушенной церкви в Барселоне, где когда-то целую ночь прятался от сталинских агентов. Попытался вспомнить стишок дальше, но в голову пришла только концовка:
Он прошел еще тридцать метров по Стрэнду, вошел во Внешний Храм[73] и через него – в редакцию «Трибьюн». Контора была крошечной и раньше принадлежала барристеру, но теперь ее беспорядочно набили всяческой мебелью, что придавало ощущение непостоянства и напоминало съемные комнаты, которые он терпел десять лет назад. Оруэлл рассеянно перекладывал на столе скопившиеся книги, присланные на рецензию, обратив внимание только на «Дорогу к рабству» австрийского экономиста с нацистским именем Фридрих Август фон Хайек[74]. На ненужные стихи и статьи его сейчас просто не хватало, так что он их все собрал и сунул в и без того забитый ящик, прижав деревянной линейкой, чтобы ящик задвинулся.
