Это было как лишиться интеллектуального отца. На похоронах настоящего отца он положил ему на глаза монетки, а потом выкинул их в море. Он сам не знал, зачем; бессмысленно – но что-то в этой традиции его привлекло. Только написав некролог Уэллса, он понял, что значит этот обычай: теперь ви́дение старика осталось в прошлом.
Его попросили написать некролог заранее, еще в прошлом ноябре, – «чтобы иметь в папке на всякий случай». Он настрочил его быстро, почти не задумываясь, – клише выстроились сами собой послушно, как люди в котелках на автобусной остановке. Теперь он с трудом помнил, что писал. Если не изменяла память, что-то в том духе, что расцвет творческих сил каждого писателя продолжается всего пятнадцать лет – у Эйч Джи это был период с 1895-го по 1910 год, – и что за все это время он лишь раз почти угадал будущее: в «Спящий пробуждается», где изобразил тоталитарное общество, основанное на рабском труде.
«Пятнадцать лет», – подумал Оруэлл. «Фунты лиха» вышли в 1933-м, а значит, по его же расчетам, всего через два года начнется упадок и у него – в том же возрасте сорока пяти лет, что и у Уэллса в 1910-м. Неизвестно, когда он умрет, и, как видно на примере Уэллса, вполне возможно зажиться на этом свете, – но теперь, после смерти старика, задача объяснять будущее ложится на других. Пора заканчивать отпуск.
Он повернулся к Сьюзан и Аврил, хлопотавшим над Рикки, и сказал:
– Я должен писать.
Двинулся к лестнице. На середине подъема в груди начался хрип. Не такой сильный, как во время прибытия на остров, но все же Оруэлл передохнул на лестничной площадке, заметив заодно, сколько воды после ночной летней грозы натекло с потолка в ржавое ведро. Отдышавшись, он одолел второй марш и прошел по коридору с чумазыми от человеческих прикосновений стенами к себе в кабинет.
Кабинет был маленький, и в нем, как и во всех комнатах в доме, не помешало бы освежить покраску, зато окно выходило на море. Оруэлл сел за узкий стол перед окном и закурил. Перед ним лежал черный чемодан-футляр с портативной пишущей машинкой. Он коснулся медной застежки, поднял и передвинул справа налево рычажок. Почувствовал, как щелкнул механизм, как приподнялась крышка.
Он аккуратно положил крышку у ног и оглядел блестящий черный «ремингтон» со стершимися стеклянными клавишами, радуясь, что машинка пережила путешествие. Сколько же слов на ней напечатано? Восемь книг – и все, кроме «Скотного двора», полные провалы. Около семисот рецензий, в основном – болтология для безымянных социалистических и анархических журналов, чтобы продержаться на плаву. Около двухсот пятидесяти статей – в том числе и тех, которыми он гордился. Сотни сотен писем. По самой меньшей мере четыре миллиона слов.
На правой части машинки была круглая металлическая ручка; он потянул ее, провел по загнутой прорези, поднимая рычажки с буквами и опуская их в стартовое положение. Не обращая внимания на глухую резь в боку – как он обнаружил, к постоянной боли можно привыкнуть, – он взял лист из стопки на столе, вставил в валик и передвинул каретку к началу. А затем просто сидел.
«Я должен писать». Легко сказать – но, пока он отдыхал, голова почти совсем опустела. Разум искал, на что бы отвлечься.
Услышав, как внизу открывается дверь, он выглянул во двор и увидел, как Сьюзан с ее парнем – писателем Дэвидом Холбруком, недавно приехавшим на остров, – удаляются в безлюдное место для очевидного занятия. Он бы не мешал ей в простом удовольствии заниматься любовью не тайком, если бы не этот Холбрук, который был коммунистом, о чем Оруэллу стало известно только после его появления. Партиец под его крышей? Слишком невероятное совпадение. Он вспомнил Троцкого, убитого гостем на своей ферме. Слежка даже на Джуре! К счастью, он не забыл привезти свой «люгер». Он не так хорош, как кольт, зато его можно носить при себе незаметно – с охотничьим ружьем так не выйдет. Проводив их взглядом за хребет холма, он достал пистолет, проверил, что тот смазан и заряжен, что предохранитель стоит на месте, и убрал в карман пиджака.
Надо начинать – хотя бы для того, чтобы вернуться в Лондон с рабочим настроем. Писать роман здесь, готовясь к новой голодной зиме, было немыслимо. Но, не считая давних набросков, начинать было не с чего. Тонкости сюжета, имена персонажей, даже год действия – до этого он так и не дошел. Без них далеко не продвинуться, но сейчас фантазия его оставила. Придется начинать с чего-то более прозаического. И начнет он с теории.
У каждого политического романа должна быть теоретическая основа – весь вопрос в том, как представить ее в натуралистическом произведении. Вот Джек Лондон не справился в «Железной пяте»[87] с ее неуклюжими философскими диалогами, из-за которых протагонисты больше смахивали на марксистские граммофоны. Уэллс – в этом он был так же плох, как в предсказании будущего.
