Его вдохновил успех в создании этого альтернативного мира – который он решил перенести в 1980 год, – но к самому сюжету подступаться было еще рано. Чтобы не снижать обороты, он решил написать несколько несвязанных сцен, основанных на случаях из закоулков его памяти и множества дневников. Он еще не знал, как встроить их в повествование, но, когда сюжет в голове сложится, место для них найдется. Вспомнилась и летняя поездка на поезде в Кент, где четыре поколения пролов собирали хмель, и многолюдная тюремная камера в Бетнал-Грине с мерзким туалетом, которым заключенным приходилось с отвращением пользоваться на глазах друг у друга.
Были и другие сцены – мрачные, иногда позорные эпизоды из его жизни, которые он вспоминал со стыдом. Например, морозная безлунная ночь, когда он имел проститутку за шесть пенсов на лужайке за плацем ополчения, а потом разглядел ее при свете ночного кафе на Сент-Мартинс-лейн – беззубую, седеющую, пятидесятилетнюю, с таким толстым слоем макияжа, что того гляди пойдет трещинами. Когда он писал такие сцены, чувствовал себя грязным и униженным, и порвал бы записи, если бы они не подходили идеально к атмосфере убожества, что он стремился создать, – где люди проводят свои короткие трусливые жизни в зловонных многоквартирниках с сырыми стенами, облезающими обоями и поломанной мебелью, ползая, как тараканы, в грязи и мерзости, пропитывающей кожу и как будто самую душу.
Выплеснув все наболевшее, он получил стопку страниц в пятьдесят – маловато, чтобы исполнить обещание Варбургу закончить до конца года, но хотя бы достаточно, чтобы лето на Джуре прошло не зря. После этого он отдыхал несколько дней.
Конец августа. Он перечитывал законченные страницы, и тут кое-что заметил. Волос. Слишком короткий для Аврил или Сьюзан, не его цвета. Светлый, без седины, принадлежащий молодому человеку. Холбрук! Должно быть, прокрался, пока Оруэлл был на другой стороне острова, рыбачил с Аврил и Рикки.
Он открыл ящик стола, достал пистолет, который уже перестал было носить из-за преступной беспечности, сунул в карман пиджака и спустился со страницами рукописи на первый этаж. Холбрука он застал одного на кухне, где тот слушал по радио какую-то политическую лекцию наперекор просьбе хозяина поберечь батарейки для вечерних новостей. Он подошел и выключил радио. Холбрук не возразил, но встал и хотел было уйти, не сказав ни слова.
Оруэлл велел жестом сесть.
– Что скажешь в свое оправдание, Холбрук?
– В каком смысле?
– Шпионаж.
– Шпионаж? Право! Да ты в самом деле параноик, как я и думал.
Оруэлл показал стопку страниц, бросил на кухонный стол.
– Понравилось, а?
Холбрук ничего не сказал, но смотрел с презрением.
– Отрапортуешься товарищу Поллиту[89], а?
– Ха!
– Ну? – сказал Оруэлл, никуда не торопясь. – Я жду.
Холбрук, которому было всего двадцать три, но он уже успел отслужить командиром танка, не испугался. Только откинулся на спинку стула и закурил.
– Просто стало интересно, чем ты так занят допоздна, что не даешь нам уснуть до трех ночи. Мы же слышим стук каждой чертовой клавиши! Вот я и решил узнать.
– Неужто?
– Да, и теперь знаю. Мрачная нелепица о будущем. По-твоему, кто-то будет читать такой удручающий вздор?
– Представь себе.
– Да просто антисоветская пропаганда, и больше ничего, – сказал Холбрук. Взял страницы, пролистал. Выбрал одну и стал читать, подражая голосу своего хозяина – растягивая каждое предложение и долго хрипя между ними.
– «Граждане 1980-го уже не ожидали комфорта, досуга или свободы, – читал он. – Отрезанные от зарубежья и не знающие прошлого, они лишились стандартов для сравнения, поэтому бедность и тяжесть жизни казались им чем-то совершенно естественным и неизменным. В эффективности – даже той эффективности, что необходима для ровных дорог и хорошего молока, – отпала необходимость. В Океании не осталось ничего эффективного, кроме полиции мыслей». Ты реакционер, Оруэлл. Зовешь себя социалистом, а сам пишешь в угоду тори.
– А ты нигде не узнал Советский Союз?
– Вообще-то, мне твой текст больше напомнил этот дом. Отвратительная стряпня твоей сестры. То, что она третирует Сьюзан, как рабыню. Постоянный бардак. Такое ощущение, Оруэлл, что, чего бы ты ни коснулся, все тут же расползается по швам. В этой помойке хоть что-то работает как положено?
– Похоже, только полиция мыслей.
– А ты правда считаешь себя настолько важным, чтобы за тобой шпионили? Знаешь что: пожалуй, я все-таки нанесу Поллиту визит. Расскажу ему, что ты просто заплесневевший сварливый старикашка.
– Как я и подозревал. Вперед, докладывай своим хозяевам.
– И твои сексуальные фиксации я заметил. Сплошь проститутки, азиатские бордели, перерезанное горло девушки в момент оргазма. Очень интересно.
– Можешь проваливать. Паром – в ту сторону, – сказал Оруэлл, ткнув большим пальцем на юг.
Холбрук встал и направился к лестнице.
– Мне говорили, ты великий писатель, Оруэлл, и настоящий левак. Чушь. Ты никому не даришь ни капли надежды. Ни капли!
– Не таким, как ты.
