Позже он наблюдал, как Холбрук – и Сьюзан – уходят по козьей тропе к Ардлуссе с чемоданами в руках. Рикки, которого удерживала Аврил, плакал «Сьюзи, Сьюзи», словно понимал, что видит нянечку в последний раз.
Барнхилл, Джура, апрель 1947 года. «Скотный двор» превзошел все ожидания, и он уже чувствовал из са́мого Лондона нетерпение Варбурга, который ждал новый роман. Надо было как-то поумерить пыл издателя, ведь писать под таким давлением невозможно. Он уставился на свое письмо. «Заканчиваю черновик…переломил ему хребет… надеюсь дописать в начале 1948-го, если не помешает болезнь…» – вот и он теперь скатился к неопределенностям. На самом деле его легкие за зиму стали хуже; если он хочет закончить книгу, нужно, чтобы здоровье хотя бы осталось на прежнем уровне.
Зиму и начало весны он провел в Лондоне, надеясь, что после второго мирного лета город уже ожил, но здания все так и стояли в разрухе, поезда все так и были забиты людьми, а еда – все такой же дефицитной и отвратительной. Даже хлеб, который в течение всей войны оставался белым и был легко доступен, теперь потемнел и продавался только по продовольственным карточкам – все, чтобы помочь прокормить голодающую Германию, которая в одночасье стала союзницей Британии. Из-за нехватки угля пришлось ломать старую мебель – в огонь пошли даже деревянные игрушки Рикки. О том, чтобы греть воду для мытья, можно было только мечтать, и с особенной неприязнью он вспоминал, как приходилось стягивать липкие носки и трусы, чтобы надеть новые, не так сильно пристающие к коже. Лишь отсутствие ракет и светомаскировки напоминали, что война действительно закончилась.
В сравнении с загорелыми деревенскими обитателями острова лондонцы выглядели мрачными и невзрачными, низкорослыми и болезненными. Ушли герои войны – их сменила раса тараканов, суетящихся под сервантом и воюющих за крошки. Черчилль, Криппс, летчики, вылетавшие на Берлин каждую ночь, те, кто тушил пожары, даже женщины, собиравшие «непонятное что-то» на заводах, – все растеряли благородный облик, остались только лишения. Победоносные политики превратились в бюрократов, говорящих на языке статистики; летчики теперь работали на заводах; пожарные – клерками; стахановки из летной промышленности теперь не вылезали из кухонь, стали вдовами с голодными и вопящими детьми да набившейся в морщины пылью. Уинстон, Джулия, О’Брайен, мистер Чаррингтон, Парсонс и сотрудники министерств, даже пролы из пабов теперь сами собой проникли в разум Оруэлла, словно призраки дымящихся развалин Лондона, оставшихся после неслучившейся революции и войны.
Но вернулось в Лондоне и еще кое-что: старый сон. Работать над романом среди сплошного городского ужаса было невозможно – и разум принялся искать истоки того ночного видения. Оруэлл начал писать о годах в подготовительной школе.
В последнее время это вошло в привычку у его разума. Чем человек старше, обнаружил Оруэлл, чем больше времени он проводит в прошлом. Часами напролет он просиживал за столом с ручкой наготове, мысленно прогуливаясь по миру детства. Он не мог вспоминать об этом времени без содрогания – так чувствует себя золотая рыбка, когда ее бросают в аквариум со щуками. Из школьной поры помнились несъедобное питание, запрещенные книги, которые они с Коннолли умудрялись проносить тайком к себе в спальни, страшные побои и принуждения признать нарушения устава, но больше всего – постоянное ощущение слежки. Это у Оруэлла ассоциировалось с огромными плакатами Китченера[90], чьи глаза и перст словно бы следовали за тобой, куда бы ты ни шел. Словно его заточили в тюрьму; словно ему запрещалось быть счастливым; словно, к чему бы он ни стремился, в последний момент это вырвут из рук.
Часовня Итонского колледжа, июнь 1918 года.
– Эбби, Н.Р., лейтенант, Гренадерский гвардейский полк, 12 апреля убит во Франции. Акланд-Тройт, Г.Л., подполковник, Девонширский полк, 17 апреля убит в Месопотамии. Арнотт, Дж., Военный крест, 15-й драгунский полк, 30 марта убит во Франции…
Список, который мрачно зачитывал ректор М.Р. Джеймс[91], казался бесконечным.
– Ласселс, Г.Э., второй лейтенант, стрелковая бригада, 28 марта убит во Франции.
По забитым учениками рядам скамей пронесся ропот. Сирил Коннолли толкнул его и тихо сказал:
– Ласселс – в прошлом году он был в шестом классе[92]. Отличный гребец.
Он смутно представил лицо Ласселса, но воспоминание поблекло так же быстро, как появилось.
Война! Он вспомнил плац, где на прошлой неделе толпилась тысяча рассеянных учеников и учителей. После почти четырех лет стрелковый полк Итона стал совсем расхлябанным, в моду вошло относиться ко всему военному со скукой и не прикладывать усилий. Некоторые светлые головы со старших курсов ерничали украдкой, когда капеллан в форме цвета хаки и военных сапогах под рясой заклинал их именем Бога проявить себя на стрельбище. В войне уже победили, причем не раз – об этом им регулярно повторяли с самого 1914-го.
