Он замечал, как она посматривает на него, меряет искоса взглядом, что возбуждало, но и слегка пугало. Ее красота и репутация вселяли черный ужас, что в нужный момент, если такой все-таки наступит, он не сможет оправдать ожидания. Все-таки она могла получить любого – и, если слухи не врут, получала. И снова она взглянула в его сторону, вскинув золотые волосы, словно голливудская актриса. Коннолли поманил ее пальцем, и она жеманно подошла, на миг, как заметил Оруэлл, задержавшись у зеркала с резной рамой, чтобы взглянуть на свое идеальное отражение.
– Джордж – это Соня, моя помощница. Это она отвечает за всю внутреннюю механику журнала – от перепечатки рукописи до корректуры и периодической борьбы с властями за бумагу. Я имею в виду – самой настоящей физической борьбы.
– Только не греческой, – ответила она. – Это у нас в «Хорайзоне» по части Сирила. Как я слышала, он был хорош в ней в школе. Ты же с ним учился, правильно?
– А еще мы изучали обычаи жительниц Лесбоса, – добавил Коннолли раньше, чем успел ответить Оруэлл. Очевидно, она уже отказалась переспать с начальником.
Оруэлл пожал ее руку.
– Enchanté[95].
Она продлила рукопожатие – не больше, чем нужно, чтобы намекнуть на свой интерес. Вблизи он ощутил ее дорогой аромат – необычный для женщин из левых кругов.
– Вы тоже что-то пишете вдобавок к заданиям Сирила?
– О нет. Писать я предоставляю ему. Чтобы ему было хоть чем-то заняться. Зато я знаю, что мне нравится в писателях.
– Уж с этим не поспоришь, Джордж. Лучший судья качества в нашем офисе – не считая, конечно, моей Лис. – Коннолли извинился и удалился к другим гостям.
«Вот с такой девушкой», – подумал Оруэлл, – мне всегда хотелось переспать.
Оставался единственный вопрос – как. Он не пробыл вдовцом и полгода, и публичная интрижка могла погубить его репутацию, поэтому они стали встречаться втайне, в малоизвестных ресторанчиках, вдали от сплетников Сохо и Фицровии. Пришлось встретиться четыре, пять, шесть, а то и семь раз, прежде чем она согласилась пойти к нему.
Он занимался любовью в спешке, как неловкий школьник или человек, не понаслышке знакомый с проститутками, а потом они лежали в постели и курили. Он наблюдал, как Соня оглядывает комнату – грязные стены, неряшливое кресло у камина, саму старинную постель с протертыми простынями и одеялом без пододеяльника, – отмечая, что она словно съеживается, чтобы лишний раз ничего не касаться.
– Скажи, у тебя ведь это не первый раз? – спросил он.
– Далеко нет.
– А сколько раз у тебя было? Десятки?
– Если не сотни.
– Я рад.
– А это что-то новенькое, – улыбнулась она. – Большинство считают меня порочной.
– Мне нравятся люди, которые нарушают правила, особенно супружеские.
– Я такая.
– Ты знаешь, что в этом году умерла моя жена?
– Да, Сирил говорил. Очень грустно, особенно из-за мальчика. Как его зовут?
– Ричард. У нас был паршивый брак. Она замкнулась с сорокового. Дело в том, что у нее погиб брат. Дюнкерк. Она так и не оправилась. Похолодела. Но, пожалуй, жить с ней было можно.
Судя по лицу, это ее слегка шокировало.
– В таком браке – как в тюрьме, – добавил он.
– Видимо.
– Когда она умерла, я расстроился, но, признаюсь, в нашем браке хватало моментов, когда я втайне надеялся, что она умрет. Ну, знаешь, что на нее сбросят бомбу, пока меня нет дома, или что торпедируют ее корабль. Конечно, такие мысли тут же гонишь из головы, совершенно недостойные, даже позорные, но куда от них денешься. Хотя к тому моменту, когда она умерла, я уже снова ее полюбил.
– Почему?
– Понимаешь, мы столько всего пережили. Планировали вместе сбежать. Из Лондона и от этой проклятой жизни.
– Все это так мучительно житейски, – попыталась она поднять настроение. – Наверное, время от времени это чувствует любой женатый человек.
– Если я снова женюсь, не хочу, чтобы жена была мне верной. Я не был верен Айлин, а она – мне.
– По-моему, это просто реализм.
– Да нет, я не о реализме. Я уверен, что в людях есть природная тяга к свободе, а в браке слишком много ограничений. Чтобы люди жили счастливо, супружеская жизнь должна быть открытой – ну, хоть в какой-то степени.
– Как браки анархистов в Испании? – Эта тема заворожила и потрясла Лондон в прошлом десятилетии.
– Ну да, пожалуй.
– Тогда зачем вообще жениться?
Он понял, что ей не нравится, к чему он клонит. Неужели Селия Пейджет, свояченица Кёстлера, рассказала, как он делал предложения ей и другим?
– Думаю, в одинокой жизни есть что-то противоестественное, – продолжил он. – На мой взгляд, абсолютная верность – не сексуальная, а эмоциональная, и не государству, партии или идеологии, а другому человеку, – это и есть основа свободы. Если государство не может тебе указывать, кого любить, значит, его власть уже не абсолютна, верно? Всемогущий диктатор первым делом запретит оргазм, а за ним – брак и родительство; может, даже не позволит людям жить вместе. Наверное, под пытками первым делом будут требовать отречься от жены. Дети от родителей у них то и дело отрекаются. Заставляет задуматься.
– Пожалуй. Но люди любят друг друга даже в России. Это невозможно задавить.
