Он лежал на спине, уставившись в потолок. Комната напоминала не палату, а скорее переделанную под палату большую спальню на приморском курорте. Как и любую больницу, эту Оруэлл считал, несмотря на сравнительно современный вид, очередным местом пыток и смерти, этакой прихожей перед склепом. От скуки он начал пересчитывать белые плитки на потолке (тут в голову пришло, что кровь проще оттирать с кафеля, чем с крашеных стен и деревянного паркета), но из-за постоянной усталости скоро сбился со счета. Возникло ощущение, что когда-то он уже точно так же пересчитывал плитки, но когда?
Несколько минут, длившихся как будто не меньше часа, он лежал, позабытый медсестрами. Когда поступаешь в больницу, по его опыту, отказываешься от прав, даже от своей личности, и становишься номером, набором органов, которыми по своему усмотрению распоряжаются специалисты. Он слушал, как они обсуждают, что с ним делать, словно его там и не было. В отличие от других греческих и латинских слов, медицинские термины не лукавят. Неприятный смысл каких-нибудь «лоботомии» или «аппендэктомии» не скроешь. И ему точно не понравилось название процедуры, которую собирались проводить сейчас:
Он наблюдал за хирургом Брюсом Диком, плечистым шотландцем лет сорока, который вошел и возглавил персонал операционной в белых халатах, суетившийся с разными датчиками и инструментами. В свое время Дик наверняка напоминал боксера, но теперь его мышцы неизбежно поддались гравитации, словно плотно набитый мешок картошки, растрясшийся на кочках. Оруэлл где-то слышал, что Дик – католик и сражался в Испании на стороне франкистов, но не знал, правда это или нет. Впрочем, даже если когда-то врач был фашистом, в нем чувствовалось и что-то привлекательное – ворчливый прагматизм в сочетании с очевидной независимостью мышления: с ним, должно быть, интересно поговорить – если только не лежишь у него на операционном столе. Оруэлл взглянул на стену и вдруг вспомнил, где уже пересчитывал плитки на потолке: в камере Бетнал-Грина в тридцать первом или тридцать втором, когда по глупости попался полиции во время сбора материала для истории о бродягах.
Хирург сделал под местным наркозом надрез над левой ключицей и оттянул кожу и мышцы, обнажая диафрагмальный нерв. Одна медсестра держала его голову, поэтому видел Оруэлл только блестящие металлические инструменты в руках Дика. Ему заранее рассказали, что будут делать. Этот нерв – на самом деле их два, на каждой стороне, – контролировал движение диафрагмы, и если обездвижить ее левую или правую сторону, то соответствующее легкое сможет отдохнуть, набирать меньше кислорода, в котором-то и процветает туберкулезная бацилла и без которого она быстрее уступит природной защите организма. По крайней мере, так писали в учебниках медицины, но человеку со стороны это казалось наследием викторианского суеверия, будто для организма полезно в принципе все, что причиняет боль и дискомфорт.
Оруэлл осознал, что невольно ерзает на столе, гадая, как же они будут давить так называемый диафрагмальный нерв; вот этого никто не объяснял – видимо, потому, что об этом слишком страшно думать. Сейчас боль чувствовалась, факт, но откуда?
– Пожалуйста, лежите совершенно спокойно, – сказал Дик, беря хирургический зажим. – И… сейчас! – решительно сказал он, воткнул в него инструмент и резко сжал.
Взрыв – или как будто взрыв. Зрение залил ослепительно-желтый свет из точки, где зафиксировали зажим. Боль была такой сильной, что он хватал ртом воздух, но прошла за секунду – нерв вывели из строя. Все кончено. Зажим убрали, его окатила волна облегчения. Он расслабился, непроизвольные подергивания прекратились.
Но операция продолжалась. Медсестра в белом халате уже вскрывала ампулу и набирала из нее другой шприц, положила его в металлический почкообразный лоток и протянула хирургу. Оруэлл безрадостно отметил, что на столе еще полно таких же шприцов.
– Это просто вторая доза местной анестезии, – сказал Дик, поправив очки на носу, после чего снял простыню с нижней части туловища и вонзил иглу. Должно быть, скоро будет новый вид боли.
Посередине тела стало пугающе расплываться онемение. Пока анестетик делал свое дело, медсестры перевернули пациента на правый бок, подложили под пояс подушку и поместили его левую руку над головой – в этом положении он чувствовал себя совершенно беспомощным и опять же не видел, что с ним делают. Затем Дик взял новый шприц.
– В этот раз инъекция будет глубже.
Оруэлл поморщился, почувствовав укол.
