Евгений Петрович при этих словах дернулся и поёжился, ещё сильнее ссутулившись, будто хотел прямо здесь и сейчас провалиться сквозь землю вместе со своими очками.
Зэки прошли ещё пару километров. Наконец, наткнулись на подходящую поляну под ночлег. Кирпич сразу отдал распоряжения. На краю поляны зэки соорудили шалаш — для него и Лизы. Остальные устроились вокруг костра. У одного из них, как оказалось, была зажигалка — умудрился пронести в барак и прятал всё время. Ею и разожгли костёр.
Нарезали лапника, разложили вокруг огня, готовясь к ночи. Уже стемнело, ветки трещали, где-то заунывно тянула ночная птица, костёр тихо потрескивал.
И над всей этой тишиной тянулись приглушённые стоны и всхлипы Лизы из шалаша, где хозяйничал Кирпич.
А Евгений Петрович так и не сомкнул глаз. Сидел, привалившись спиной к стволу кривого дерева, смотрел на угли.
Все спали, лишь один из зэков дежурил. Худой, жилистый, с крючковатым носом и лицом, изрытым ямками, будто после оспы, он напоминал Кощея. Этот человек молча шевелил сучья в костре, подкидывал хворост, чтоб не погасло.
— Что, Лепила, не спишь? — наконец, хмыкнул он, глядя краем глаза на врача.
— Я… это… — пробормотал Евгений Петрович. — Мне бы… отойти. В туалет надо…
— Размечтался, — ухмыльнулся тот. — Ссы здесь. Ты свои интеллигентные замашки брось, фраер.
Говорил он негромко, почти шёпотом, чтобы не разбудить остальных, но в словах чувствовалось удовольствие от того, что есть тот, кого можно унизить. Подошёл ближе к пленнику.
Евгений Петрович снял очки, уже готовясь к удару. Ждал, что его опять ткнут или пнут, привычно задержал дыхание и как мог напряг живот.
Но удара не было. Врач всё мял очки за спиной, и руки его подрагивали, а потом вдруг совсем другим жестом надавил пальцами на стекло. Послышался тихий хруст. Одно из стёкол лопнуло. Незаметно он спрятал осколок в ладонь. Острый край впился в кожу, тёплая кровь потекла между пальцами, но он не издал ни звука. Стиснул зубы и терпел.
— Можно я хотя бы отойду на несколько шагов? В кусты… — хрипло попросил он. — Ну не могу я…
— Ладно, — неожиданно сжалился зэк. — Пошли. С тобой отлить схожу.
Они шагнули чуть вглубь зарослей. Зэк расстегнул штаны, зашуршало, зажурчало.
— Чё смотришь, придурок? — шикнул он, заметив взгляд доктора.
Евгений Петрович стоял слишком близко. Смотрел прямо в глаза, не отводил взгляда.
— Осмелел, сявка безродная… — пробормотал зэк, стряхивая, уже собираясь застегнуть штаны и повернуться.
И тогда произошло то, чего никто не ожидал. Ни зэк, ни даже сам Евгений Петрович. Откуда-то в нём поднялась сила, рождённая отчаянием. В обычной жизни он бы даже не помыслил о таком. Но вот теперь, в этот самый момент, он знал, куда бить — словно откуда-то пришла подсказка. Инстинкт и врачебное знание сработали вместе.
Чирк!
Осколок стекла с силой полоснул по шее, в том месте, где под кожей билась артерия. Разрез глубокий и нанесен метко. Кровь хлынула толчками, заливая рубаху и левое плечо зэка.
Тот вытаращил глаза, рот раскрылся для крика, но вырвался только сиплый хрип. Он захлебнулся собственным дыханием, захрипел и стал оседать в траву.
А Евгений Петрович побежал. Бежал так, как никогда прежде. Летел сквозь тёмную тайгу, сломя голову. Ветки хлестали по лицу, рвали одежду, царапали кожу. Он падал, поднимался и снова бежал. Казалось, сердце разорвётся от усталости и страха прямо на ходу, но остановиться для него сейчас было немыслимо.
Он всё ещё сжимал в руке осколок, и тот всё глубже резал пальцы, раздирал ладонь, но боли он не чувствовал. Была только одна движущая сила — дикий страх и ужас, что если он замедлится хоть на секунду, его настигнут.
Позади, на земле, уже неподвижно лежал зэк, уставив остекленевшие глаза в ночное небо.
А Евгений Петрович бежал и бежал.
Наш лагерь мирно спал. Мы нашли у склона небольшое углубление, на несколько метров внутрь, и обустроили там ночлег, заслонившись ветками. Пещерой это назвать было трудно, но всё же не под открытым небом. Костёр соорудить было не из чего, но мы уже привыкли к холоду и от навалившейся усталости, казалось, могли уснуть даже на ходу.
Я стоял на часах, прислушивался к посапыванию сотоварищей и шуму реки. Позже меня должен был сменить Ефим. Я опирался на палку и в такой позе замер, сливаясь с ночью.
Как вдруг в тишине я уловил шорох. Пальцы сжали сухую дубину. Я приготовил её заранее. Это было единственное наше оружие после того, как Ворон с Лизой ушли. Заточки больше не осталось. Но и палка лучше, чем ничего.
По берегу реки прошёл какой-то глухой стук, шорох. Сердце екнуло: неужели нас догнали? Думал, ночью не пойдут.
Может, зверь?
Но шаги… шаги были человеческие. В темноте показалась фигура. Явно двуногая. Человек остановился, оглядывался, тяжело дыша — видно, недавно бежал. Да и стоял теперь, кажется, с трудом. В темноте не разобрать, кто это, но силуэт почему-то показался знакомым. А вдруг это Ворон? Но нет, фигура не тянула на здоровяка-байкера, слишком уж хилая, и при этом женской она не была. Очертания привычно сутулящегося человека, явно не Лиза.
