Он застыл, не веря, ещё ждал хоть малейшего движения или хоть вздоха, но всё вокруг молчало. Сжал кулаки так, что пальцы затрещали в суставах, и заревел в пустоту. Плевать, даже, если услышат. Тот, кто должен был караулить, лежал неподалёку с разбитым лицом и уже не смотрел на этот мир.
Ворон, шатаясь, встал и поднял Лизу на руки. Тело её показалось лёгким, как у куклы. Он сделал шаг и ещё шаг, не чувствуя ни боли, ни тяжести. Продирался через лес. Он нёс её к реке, к обрывистому берегу, куда шумно катился поток. Остановился на утёсе, глянул вниз, на бурлящую воду.
— Прости, что не могу похоронить… — хрипло сказал он. — Прощай.
И с этими словами Ворон опустил её тело в реку. Волны сомкнулись, унося её прочь, будто спеша спрятать от этого жестокого мира.
Он стоял ещё какое-то время, пока сердце не сдавило тупой болью. И вдруг — шорох за спиной. Ворон резко развернулся, вырвал из-за пояса заточку, ту самую, что только что отобрал у убийцы своей девушки.
Кровь кипела. Он был готов убить любого, кто приблизится.
Я бежал по лесу, сбросив первый надрывный темп и оставив за плечами гонку, в которой хвост остался далеко позади. Дышал теперь размеренно, экономил силы, растягивал их на километры, что предстояли этой ночью. Каждый шаг ритмичен, а мягкая хвоя глушит удары подошв. Впереди — излучина реки, наша точка. Там мы и условились встретиться с Вороном, если ему удастся вытащить Лизу.
Наверняка зэки сейчас метались где-то в темноте, рыская наугад, или, матерясь, вернулись в лагерь. Как бы то ни было — моя миссия выполнена. Я отвёл их, дал шанс. Теперь оставалось только уйти к реке.
Чем ближе был к воде, тем осторожнее становились шаги. Лес оживал ночными звуками, но в этих звуках можно было легко спрятать себя, если бежать правильно, почти неслышно.
И вдруг впереди, на фоне серебристого отсвета реки, я заметил силуэт. Чёрный, неподвижный, огромный. Стоял, опустив голову, словно врос в землю. Я узнал его сразу.
Это был Ворон, и он стоял здесь один.
Я сделал шаг, сухая ветка под ногой хрустнула. Я не скрывался, наоборот, хотел, чтобы он услышал.
Байкер вздрогнул, резко обернулся, выхватил заточку, та блеснула в его руке.
— Эй… спокойно, Ворон, — сказал я негромко.
По щекам здоровяка катились слёзы. Никогда бы не подумал, что такая туша, привычная рвать зубами врага, может плакать. И от этого на душе стало ещё тяжелее.
— Они убили ее… — прохрипел здоровяк.
— Сочувствую, брат, — выдохнул я и помотал головой, будто хотел стряхнуть тоску и тяжесть. — Никакие слова не снимут твоего горя, но знай — мы сделали всё, что могли. Очень жаль… Теперь надо уходить.
— Нет, — зло бросил он. — Уйти? Не-е-ет. Я вернусь. Я их всех уничтожу.
— Как? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.
Он поднял заточку.
— Вот этим.
Я покачал головой.
— Против целой банды? У них ножи… — я сделал шаг ближе. — А ты один.
— Я их рвать буду на куски. Всех, — голос его дрогнул. — Каждого, кто…
Я подошёл, положил ему руку на плечо. Почувствовал, как ходуном под рубахой ходят мышцы, напряжённые до предела.
— Слушай, брат… — сказал я тихо. — Если хочешь отомстить — сделай это с умом. Иначе толку не будет.
— Я должен…
— Всё, — сказал я. — Хватит метаться, пора думать. Разработать план. Если ты собрался идти один и резать их всех, учти, что они сами уже идут за нами. В любом случае столкновение неизбежно.
Ворон молчал, боролся с желанием вернуться в лагерь, где мучили и убили Лизу.
— У нас женщины и старик, — продолжал я, глядя прямо в его злые, покрасневшие глаза. — Мы не сможем быстро идти. Нас, скорее всего, догонят… Придётся принять бой. И лучше, если в этот момент ты будешь рядом с нами, а не бродить по лесу со своей заточкой. Сейчас каждый кулак на счету.
Он сплюнул, отрезал резко:
— Я никому ничего не должен.
— Тише, тише… — я поднял руку, словно усмиряя его, и сделал шаг ближе. — Ты так же говорил, когда уходил с Лизой. Но ты ошибся. Не повторяй ошибок, брат.
Он дернулся, сжал зубы, из горла вырвался короткий не то рык, не то стон. Но я знал — теперь я был от него не так далеко, теперь он слушал.
— Ты жив, — сказал я уже спокойнее. — И ты сможешь отомстить им, только если останешься живым. А если ляжешь первым, всё кончено, и никто не вспомнит ни тебя, ни её.
Мы замолчали. Лес шумел, река билась о камни, а мы стояли друг против друга.
Наконец, Ворон поднял на меня глаза. Взгляд его стал другим, не таким бешеным. Он шумно выдохнул.
— А ты прав… — хрипло проговорил он. — Но им всё равно п**дец.
— Точно, — отозвался я.
Мы ещё постояли молча, давая друг другу переварить сказанное.
Рассвет поднимался тяжело, словно пробирался сквозь мокрую и холодную тайгу. Меж деревьев тянулись клочья тумана, и с каждым вдохом Рихард вбирал эту сырость. На траве лежала роса, впитавшая ночную прохладу, и его модные туфли из дорогой кожи давно промокли насквозь.
