— Шевелись уже! — приглушённо прикрикнул на сотоварища Кирпич из-за кустов. — Уйдут!
— Ну, давай! — рявкнул он и, схватив камень, швырнул Лёхе в спину.
Тот ойкнул. Камень был небольшой, но удар вышел чувствительный. Кирпича Лёха боялся куда больше, чем незнакомцев на лодке. Поэтому сразу же рванул вперёд, к самой кромке воды, замахал руками и закричал:
— Эй, постойте! Эй, помогите! Я заблудился! Стойте! Эй, люди добрые! Наконец-то я вас нашёл!
Двое мужчин в лодке повернули головы в сторону Лёхи, уставились с удивлением, но пока молчали. Наконец, старший слегка кивнул, и молодой развернул лодку к берегу.
— Ох, спасибо, люди добрые… — заулыбался Лёха полубеззубым ртом. — Я уж думал, сгинул! А вот ведь как бывает… отбился от своих. Ну… не надеялся уже.
В лодке стояли двое в странной одежде, штаны — обычные, из брезента, а вот накидки из шкур. Кто-то из коренных, охотники.
Глаза раскосые, лица смуглые, скулы широкие. Волосы длинные, перехваченные в хвост. Причёска — хоть на показ. Один был седой, морщинистый, как сушёный изюм, другой — молодой, кожа гладкая, будто натянутая, как на барабане. Но схожесть между ними была явная — точно родня.
— Ох, блин… — едва не выругался Лёха, глядя на них.
А про себя подумал: «индейцы какие-то… чукчи, что ли…» В географии он не разбирался и понятия не имел, где эти самые чукчи живут. Так, в шутку обозвал.
Лодка ткнулась носом в каменистое дно. Молодой ловко спрыгнул, сапоги у него были рыбацкие, выше колена. Он подтащил лодку, приподнял нос и легко, будто играючи, засадил её на мелководье. Сила в нём чувствовалась сразу — пружинистая и натренированная.
— Мужики, — скалился Лёха, выставив вперёд ладони. — Ну что, подвезёте до дому, докинете? Вы откуда вообще? Вы по-русски бельмес, нет? Чего молчите-то?
— А ты сам откуда? — с подозрением глянул на него седой, останавливая взгляд на робе, слишком уж характерной, тюремной.
— Да турист я, турист, отец! — замахал руками Лёха. — Вот отбился от своих…
— На браконьера он не похож, — вмешался молодой, внимательно разглядывая зэка.
— Он похож на кого-то пострашнее браконьера, — мрачно сказал седой.
— Да ну вы что, прекращайте! — Лёха попытался снова улыбаться, но улыбка уже дрожала. — Какой я опасный… Турист, говорю ж! Свой я, свой! — он даже грудь ладонью хлопнул, будто клятву давал.
— Турист… — холодно оборвал его седой. — Здесь нет туристов. И не было никогда. Места глухие. Ладно, поможем тебе, но это если скажешь правду.
— Печёнкой клянусь! — поспешил выкрикнуть Лёха. — Попёрлись мы с мужиками в эту глухомань, по пьяни, сдуру, и вот отбился я. Турист я!
— А одет ты так почему? — прищурился седой.
Лёха замялся, оглянулся на кусты. Остальной отряд всё никак не выходил. Все ждали команды Кирпича. Он знал: стоит только всей гурьбой выскочить на открытое место — лодка уйдёт. Столкнуть посудину в воду для опытного человека — дело нескольких секунд, и тогда их не догнать. Ждал.
А Лёха подошёл ближе и, наконец, увидел в лодке деревянный ящик, доверху набитый рыбой. Свежевыловленной, ещё живой. Хвосты дёргались, жабры раздувались. У него внутри всё сжалось: во что бы то ни стало захотелось завладеть этим — и лодкой, и рыбой. Пусть даже ценой самой высокой.
— Слушайте, мужики… — заговорил он, облизывая губы. — Возьмите меня с собой, в натуре. Я вам по дороге всё и расскажу…
Седой вдруг резко наклонился, а выпрямился уже с ружьём в руках. Вскинул двустволку, нацелил прямо в грудь зэка.
— Стой, где стоишь, — твёрдо сказал он. — У тебя речь не чистая. Ты плохой человек. Ты задумал плохое. Я разбираюсь в людях. Я сразу вижу.
Узкие глаза старика сузились ещё сильнее, превратились в тонкие щёлки, но казалось, от этого он видел только лучше. Будто заглядывал прямо внутрь, в самую душу Лёхи, и видел там всё: и голод, и жадность, и то, что он даже не сомневался — надо убить этих рыбаков из-за ящика рыбы.
Лёха замер. Первая мысль, что мелькнула у него секунду назад, ещё до того, как ружьё нацелилось на него: схватить камень и со всей дури врезать молодому в висок, потом броситься на седого, а там уже и братва подоспеет. Это пришлось забыть, когда появилась двустволка. Холодок пробежал по спине, ноги сами пошли назад, пятясь. Ружье остудило его пыл.
— Уходи, — сказал Седой. — И не думай взять камень. Я вижу, как ты косишься на землю.
— Чёрт… сука… — бормотал Лёха, поднимая руки и пятясь. — Ну, старик… ну встретимся ещё. Земля круглая. Я просил помочь, а ты, падла…
Бах! Раздался выстрел. Картечь высекла искры и раздробила камни прямо у самых ног зэка.
— Ещё худое слово в мою сторону — и следующий заряд полетит тебе в грудь, — спокойно проговорил Седой. — Уходи, злой человек.
— Ах ты… сука… — еле слышно прошептал Лёха. Так тихо, что никто и не услышал.
Он очень испугался. За эти дни он уже привык жить в страхе, но сейчас понял: Седой не шутит. Он, Лёха, на волосок от смерти. Этот дикий народ — чёртовы «индейцы», как он их про себя называл. Чукчи, одним словом. В твёрдом взгляде старого охотника он не смог прочесть больше ничего.
