Свиридов, по-детски оттопырив нижнюю губу, лежал на боку и торопливо рвал на мелкие клочки какие-то бумаги. Потом стряхнул с рукава обрывки, пристроил перед собой автомат, улыбаясь, что-то сказал Рогозину и, щурясь, кивнул головой в сторону приближающихся черных фигур в треугольных поднятых капюшонах. Таким и запомнился навсегда Гусю...
Андрей долго вел на мушке солдата, бежавшего впереди. Когда стали различимы черты продолговатого выбритого лица, рывком потянул спусковой крючок. В ту же секунду отозвался карабин Рогозина. Эсэсовец, в которого он выстрелил, продолжал маячить на мушке, зато другой, трусивший следом, вытянул руки и боком опрокинулся на землю. В воздухе взбрыкнулись ноги, обутые в короткие сапоги. Тело темной грудой замерло в пожухлой траве.
— Готов, мать твою так! — крикнул Рогозин и, двинув затвором, выбросил дымящуюся гильзу.
Андрей не сразу понял, что его автомат поставлен на одиночную стрельбу, и, лихорадочно нажимая на спуск, сделал шесть или семь торопливых выстрелов. Они не достигли цели, но заставили немцев залечь где попало. Сразу наперегонки затрещали «шмайсеры». Разрывные пули цвинькали над головой, с треском лопались о березовые стволы, срезая мелкие ветки. По сигналу, поданному унтером, часть наступающих поднялась и, пригибаясь, побежала вперед, поддерживаемая огнем остального отряда. Свиридов перевел рычажок на стрельбу очередями.
— Жрите... жрите, — зашипел он.
Автомат бился в руках, выбрасывая желтый язык пламени, дробно отдавая в плечо тряской приклада. Эсэсовцы залегли. Вновь все огласилось суматошным грохотом двух десятков автоматов. От поваленной сосны, за которой лежали Свиридов и Рогозин, брызнули щепки. Они медленно отходили, давая возможность остальным шестерым скрыться в лесу.
— Слышь, Свиридов, — крикнул из-за дерева Рогозин. — Вот ведь как бывает! Никогда бы не поверил, если бы сказали, что вместе с ментом загнуться придется. Даже добровольно!
— Ни черта! — запальчиво отозвался Андрей. — Почему загибаться? Прорвемся...
Разрывная пуля звонко ударила о сухой пенек. Андрей отшатнулся, сыпанул в ответ короткой очередью. «У-и-инь!» — сдвоенно пропело над головой. Унтер-офицер на другой стороне поляны, прижимаясь к широкому дубовому стволу, лупил в него точными короткими очередями. Был виден только край надвинутой на лоб каски, обтянутой частой маскировочной сеткой, и левая рука, сжимающая длинный автоматный магазин. Андрей попытался высунуться — очередь снова хлестнула по пню. Двое солдат перебежками заходили слева. Он лег на траву и пополз прочь — пень пока прикрывал его. За кустом орешника Свиридов поднялся и, пригибаясь, перебежал по низине вправо. Теперь он хорошо видел унтера. Держа автомат у живота, немец тянул шею, высматривая место, где только что прятался Свиридов. Унтеру было лет двадцать. Небольшого роста, с широкоскулым напряженным лицом, он слегка шевелил стволом, ожидая, когда покажется русский...
Длинная, веером, очередь прошла через него на уровне пояса, выбила из рук автомат. Андрей отчетливо услышал хлюпающие хлопки пуль о живую плоть. Немец прижал ладони к животу, заплетая ногами, сделал несколько шагов и повалился лицом.
— Вот так, — бормотал Андрей, загоняя трясущимися пальцами новый диск. — Вот так...
— Свирид! Свирид! Слышишь, Свирид! — закричал из-за кустов Рогозин. — Ты где? Давай отрываться! Прилапошат нас здесь они!
Затравленно озираясь, он, не целясь, выпускал пулю за пулей. Грязный пот стекал по лицу, заливал глаза. Рогозин не вытирал его, только мотал головой, стряхивая с носа соленые капли.
— Свирид! Мент чертов! Ты слышишь или нет? — снова крикнул он. — Шабаш! Тикать надо, наши уже далеко, пропадем...
Он не успел закончить фразу. Андрей отчетливо разглядел, как на светлом пиджаке Рогозина, чуть ниже лопаток, черными безобидными кляксами отпечаталась косая строчка автоматной очереди.
От сильного удара в спину занялось дыхание. Рогозин зашатался и сел на траву.
— Как же это без меня, — зашептал он, ощупывая набухающую кровью ткань, с ужасом сознавая, что раны смертельные и все для него заканчивается здесь, в сумеречном, незнакомом лесу, среди мокрой осенней травы. Боль разливалась вверх по спине, к затылку, перехватила обручем голову. Сопротивляясь ей, Рогозин попытался встать, оттолкнулся сжатыми кулаками от земли, но тело ему уже не повиновалось. Закувыркались, словно в размытом калейдоскопе, ветви берез, перечеркнувшие осветленный розовый край предзакатного неба. Так быстро, словно не своя, а чужая жизнь разматывалась все быстрее и быстрее и осталось ее всего ничего. Где-то в глубине обреченного тела родился мучительный крик боли и страха и, так и не прозвучав, закончился долгим стоном.