Это проговорил Борис. Люба Абрамцева засмеялась. Я хотел ввернуть в ответ что-нибудь едкое, но ничего не придумал и, клацнув напоследок, сжал челюсти.
— Молодцы, ребята, — присаживаясь рядом, сказал Башлыков, — какие вы все молодцы. Я же говорил, сломают они о нас зубы.
Москвин был ранен в бок. Пуля перебила ребро. Он сидел, откинув голову, часто-часто двигая кадыком, крупные капли пота собирались на лбу.
Тогда я не понимал, что во многом успеху боя мы были обязаны Сергею. В кажущейся ночной неразберихе он успевал принимать единственно правильные решения, ставил нас туда, откуда угрожала наибольшая опасность, с ловкостью опытного пулеметчика орудовал своим «Льюисом», не давая бандитам ворваться в мельницу. Сергей вел бой по всем правилам приобретенного за две войны искусства и выиграл его.
— Ерунда, — морщась, сказал он, — ребра — это ерунда. В шестнадцатом под Станиславом мне перебило осколком сразу три. Выкарабкался...
Наша секретарь, моргая, смотрела на Москвина, и мне показалось, она вот-вот заплачет.
За ночь мы израсходовали половину боеприпасов. К пулемету осталось два магазина. Бандитам этот бой обошелся недешево. Неизвестно, сколько убитых и раненых они унесли с собой, но два тела так и остались лежать у мельницы. В качестве трофеев нам достался обрез, штук двадцать патронов и самодельная бомба с веревочным фитилем.
Один из убитых, рыжеусый парень в распахнутом пиджаке, лежал поперек выбитых грузовых ворот. По-детски приоткрытый рот обнажал полоску белых, испачканных кровью зубов.
— Совсем мальчишка, — проговорил Башлыков, — лет восемнадцать. Паршивое дело, когда отцы дольше своих детей живут... Непорядок в природе.
Иван Михайлович, наверное, опять подумал о своем сыне. Он погиб уже после того, как из Новороссийска ушел последний пароход с белыми. Его убили ночью в освобожденном городе во время патрулирования выстрелом в спину. Так написал Ивану Михайловичу земляк.
Очень хотелось пить. Выход из положения нашел Борис. Единственную имевшуюся фляжку привязали к длинной бечевке и, утяжелив болтом, стали забрасывать в речку. С левого берега ударили несколько выстрелов, но занятие свое мы не прекращали, пока все не напились.
На обломке широкой доски Люба разложила остатки провизии: три сморщенных вареных картофелины, узелок с солью и горбушку хлеба. Башлыков извлек из полевой сумки луковицу. Остальные тоже стали добросовестно шарить в карманах, но съестного больше не оказалось. Коврига хлеба и несколько печеных яиц, подаренные нам на дорогу председателем сельсовета, остались под сиденьем в машине.
— Всё, что ли? — бодро крикнул Саня. — Ну, тогда расступись, народ!
Он развязал свой плотно набитый вещмешок и, перевернув над доской, резко встряхнул.
Посыпались какие-то тряпки, свертки, мешочки, котелок.
— Портянки ни к чему, — бормотал Хохленок, запихивая часть вещей обратно, — компас тоже не нужен, а это очень даже пригодится.
Саня торжествующе оглядел нас и хлопнул ладонью по тугому полотняному мешочку.
— Мука тут и сало: распоряжайся, Любаша!
Неожиданно повисшее молчание заставило Хохленка завертеть головой. Стало так тихо, что до нас донеслись даже отдельные слова, которыми перебрасывались бандиты. Я, удивленный молчанием остальных, кивнул на мешочек.
— Затирухи можно сварить. Я раньше...
Мне не удалось сообщить о том, какую замечательную затируху я умею готовить.
— Откуда взял? — тихо спросила Люба. — У кого?
Гася улыбку, Хохленок растерянно моргнул.
— Обменял.
Тонкий палец нашего любимого боевого секретаря гневно уставился в сторону бруска сала, завернутого в обрывок цветастой тряпицы. Хорошее сало. Не толстое, с мясной прожилкой, как раз такое мне больше всего и нравится. Я малодушно сглотнул слюну.
— Кулаки угостили? А мука, небось, пшеничная?
— Пшеничная, — машинально подтвердил Саня и, вскочив, торопливо заговорил: — Вы не подумайте, ребята. Я сменял. Муку, значит, на напильник, а сало за петли дверные и шурупы, — он показал пальцем, какие были шурупы, — от отца остались, а я...
— У кого сменял? — перебил его Башлыков.
— Семья большая, — продолжал объяснять упавшим голосом Хохленок, — мать, двое братишек, сестра... Сестренка болеет. Сердце разрывается на нее глядеть. Ну я и решил... У одного середняка железки, значит, на харчи поменял. А к кулакам я и близко не подходил, ей-богу!
Сложив пальцы щепоткой, он понес было их ко лбу, но вовремя опомнился и почесал переносицу.
— Бога вспомнил, — недобро усмехнулась Люба, — а про то, что ты комсомолец, забыл? Поехали выполнять важное задание, а у Василенко на уме, как бы железяки повыгоднее сбыть!
— Нехорошо получается, — подал голос Борис, — не по-комсомольски.