Федченко медленно шагал по кромке сырого песка. Было приятно просто идти и не думать ни о чем. Ни об Одинцове, ни об Архипове. Смотреть на спокойную голубую воду и ощущать кожей лица едва уловимое солнечное тепло — середина ноября, а все же чуть-чуть греет солнышко. На редкость денек. Один из последних, а может, самый последний хороший день перед зимой. Завтра опять сорвется с северо-востока ветер. На недели задувает он в здешних степных краях и потащит сначала дождь, а потом снежную мокрую крупу — хорошего сухого снега раньше января никогда не бывало.
Иван подошел к разбитой казанке. Крепко его вчера Одинцов ударил. Нос лодки сплющило в гармошку и повело набок. Не спеша зашагал к костру, который опять прогорел и слабо дымился. Присев на корточки, толкнул Одинцова:
— Вставай. Застынешь.
Мишка разлепил глаза. Зевая, поднялся и стал ощупывать колено.
— Ноги ломит. Наверное, опять суставы воспалились. В прошлом году месяц в больнице отлежал. — Потом, оглядевшись по сторонам, обрадованно ахнул: — Денек-то какой, а!
— Утопил ружье?
— Ага, — легко согласился Одинцов. — Ночью, с дури. Но ты не расстраивайся, что улика пропала, я и без ружья во всем сознаюсь. Как я с рыбой ехал, как ты меня догонял, как я с испугу вверх шарахнул, а потом опять же с испугу в твою лодку врезался. И сколько положено отсижу. А тебе не иначе как большая звездочка на погон выйдет...
— Брось, — перебил его Иван, — не было никакого ружья.
— Было. Ружье было. А вот разговора ночного не было. Про Архипова и про разное-всякое.
Начиная понимать, что имеет в виду Одинцов, участковый внимательно смотрел на него. Ждал, что еще скажет Мишка.
— Понимаешь, Иван, — почти ласково заговорил Одинцов. — Проснулся я сейчас, гляжу на Волгу. Вода голубая, песок под ногами шуршит, во-он пароходик пошел. И до чего мне себя жалко стало, аж заплакать хочется. Неужели это все уже не для меня?
Улыбался Одинцов. Земляк участкового, с которым много лет жили на соседних улицах, с кем вместе еще в самом раннем детстве бегали в лес за терном. Но не очень веселая улыбка была у Одинцова.
— Боишься?
— Боюсь.
— Его?
— Точно. Давай, Иван Николаевич, забудем побасенки ночные. Мало ли чего с дури да с испугу наговорил! Вчера тюрьмы испугался, а сегодня наплевать.
— Легко у тебя, Михаил, все получается, — сказал участковый. — Раз-два, повернем по-другому. Ты хоть себя чуть-чуть уважаешь? За кого в колонию пойдешь? Чтобы он пил-жрал сладко и дела свои обделывал...
Ни к чему был этот разговор. Одинцов уже перестал улыбаться, молча слушал Ивана. Не выдержав, швырнул в воду горсть песка.
— Хватит! Чего ты мне душу травишь! С кем ты собрался связываться? Ведь я тоже не мальчик, понимаю, что к чему. За какое место ты Архипова ухватишь? Или я тебе дельное что-нибудь сказал? Нет, Архипова свалить не так-то просто. А что со мной будет? Думаешь, в покое оставят, пока вы Архипова дергать будете? Или башку в темном переулке расшибут, или в сарай банку икры подбросят и вас же вызовут. Попробуй открутись, когда все село знает, что я рыбкой балуюсь. Нет, слишком я с ними тесно повязан.
Федченко смотрел на него, медленно разламывая на кусочки небольшой сухой прутик.
— Значит, пусть остается как есть? Нельзя таких людей безнаказанными оставлять. От них вся зараза идет...
Иван продолжал говорить, но чувствовал, что рвется та непрочная нить понимания, которая успела связать их за долгую ноябрьскую ночь.
— Хватит! — повторил Одинцов. — Я скажу, что ты заставил меня под угрозой оговорить Архипова. Пистолетом махал, в тюрьму обещал упрятать. Понял? Лучше давай оставим. Ты меня поймал, составляй протокол, я подпишу...
Они сидели шагах в двадцати друг от друга. Одинцов на бачке из-под бензина, Федченко — на носу искореженной лодки. Мишка набирал на ладонь мокрый песок, долго его рассматривал, выискивая мелкие камешки, потом швырял горстью в воду.
Говорить уже не о чем. Они просто ждали. Судов сегодня было больше. Прошел пассажирский теплоход, наверное, на стоянку в Астрахань, за ним цепочкой вдоль берега — несколько небольших сейнеров.
Через час или два их кто-нибудь заметит и заберет с этого острова. А что будет дальше? Иван поднялся, провожая глазами сейнеры. Он отвезет Одинцова в отдел, составит какие положено документы, и, наверное, Мишку закроют в камеру. А как с Архиповым? Ведь Одинцов действительно почти ничего конкретного не сказал. Эмоции, домыслы. Начальство любит доказанность. Федченко задержал вооруженного преступника. Это конкретно и доказуемо. Преступление раскрыто, преступник не собирается отказываться. Еще одна единица в графу раскрытых преступлений, еще один плюс к работе отдела.