— Ключников хоть и молодой, но Архипова сразу разглядел. О чем у них разговор был, не знаю, но невзлюбили они друг друга крепко. Архипыч как посмотрит на главного, аж зубами скрипит. Я думаю, Ключников догадывался о делах Архипова и хотел вывести его на чистую воду. А получилось по-другому. Ты, Николаич, знаешь, что дисциплина у нас на комбинате всегда слабой была. Кто доску после смены домой прихватит, кто с работы раньше уйдет, а про ночную смену и говорить не приходится — там вообще бардак. Взялся Ключников за дисциплину, сменил некоторых мастеров, кого премии лишил, кого уволил. Ну и, само собой, появились недовольные. А тут приехало какое-то начальство, обнаружило новое оборудование, которое почти год в ящиках стояло, хотя по плану должно было уже давать продукцию. Каких-то деталей к нему не прислали. Все это в вину главному инженеру. Мол, по старинке работаешь, новую технику гноишь. Ну, может, все бы выговором закончилось, но на общем собрании встает один из мастеров и говорит: Ключников такой-сякой, грубый, заносчивый и, мало того, пьет с подчиненными. А им за это хорошие наряды закрывает. И называет фамилию. Что оказалось? На пасху зашел к отцу Ключникова приятель, один из комбинатовских рабочих. Ну, сели за стол обедать, и Ключников-младший, на свою беду, тоже к отцу пришел. Выпили они сколько-то. А все знают, что главный инженер мужик непьющий и весь этот сигнал из пальца высосан, можно было и промолчать. Ключников покраснел, но отпираться не стал. Было дело, говорит, выпил я с ними за компанию стопку. Ну и пошло-поехало. Обиженные да недовольные голоса подали. Опять про высокомерие и заносчивость, хотя сроду за Ключниковым этого не водилось. Ярлыков поналепили, он тоже не сдержался, начал огрызаться, а кончилось сам знаешь чем. Без Архипова вся эта история не обошлась, хоть сам он и молчал. Зато половина выступающих — его люди, это я точно знаю. Ты не спишь, Николаич?
— Нет, — ответил Федченко.
А сам Одинцов вскоре заснул. Как-то сразу. Словно, выговорившись, истратил все силы. Да оно и время уже часам к трем ночи приближалось. Ледяной сыростью тянуло от воды, и подмерзший песок уже почти не проваливался под ногами.
Одинцов спал сном смертельно уставшего человека, беспокойно ворочаясь, порой что-то бессвязно бормоча. А Иван долго еще продолжал сидеть у костра, нахохлившись, втянув голову в плащ, и думал-передумывал о том, что рассказал ему Одинцов. Непросто все получается. Давеча, когда ружье у него отбирал, мыслишка веселая мелькнула: ведь отличился ты, Иван! И как же! Вооруженного преступника задержал, который в тебя стрелял. Жизнью рисковал. Такое не часто бывает. Наверное, поощрение какое-то выйдет. Могут и майора присвоить. Чем черт не шутит! Возьмет начальник управления дело, а там одних благодарностей штук двадцать. Капитаном давно уже ходит, почему бы и не присвоить! Может, и статью в газету напишут — тоже приятно.
А теперь все как-то по-иному поворачивается. Конечно, Одинцов преступник, браконьер. А с другой стороны, похоже, что загнали его в угол, надели цепочку и тащат как бычка. Тащат люди гораздо опаснее браконьера Одинцова. Люди, о которых Ивану приходилось читать в газетах после окончания судебных процессов, к которым относился брезгливо и одновременно с долей любопытства. Откуда они взялись? Почему приобрели такую силу? Потом он заснул. По другую сторону костра на подстилке из ивовых прутьев и сунув ладони за пазуху. Так казалось теплее.
А утро было совсем другим. Как будто и в помине не было вчерашнего ветра, вздымающего холодные серо-зеленые валы. И клочья туч унесло куда-то за кромку оранжевого обрыва, высвеченного поднявшимся из-за леса солнцем. Голубой и спокойной была Волга, и мелкие волны чуть шлепали о мокрый песок. И чайки, которые исчезали от непогоды на целую неделю, опять с криком носились над водой, выхватывая что-то невидимое с поверхности воды.
Костер догорел. Угли подернулись пеплом, а от вчерашней кучи хвороста осталось несколько мелких веток да кусок коры. Федченко собрал их и бросил на угли. Долго дул, пока не появился дым и не выбился один, потом другой язык пламени. Одинцов еще спал. Подошва на его левом сапоге подгорела и пучилась потрескавшимся бугром. Федченко поддернул спадающие галифе, механически ощупал кобуру с «Макаровым». Тяжесть оружия напомнила о дробовике Одинцова. Вчера вечером он оставил его воткнутым стволом в песок. Но ружья нигде не было.
— Эх, Мишка, Мишка...
И снова пришел на память вчерашний разговор. Архипов Александр Васильевич... Да черт с ним, с ружьем, а вот как с этим разговором быть? Не похоже, что Мишка врал.