— Тот юноша в огне на картине… Он мог бы подойти ближе к замерзшей возлюбленной. Он мог бы укрыться от огня в ее холодных объятиях и согреть ее от ледяной бездны. Думаешь, они так поступили? Если бы были настоящими, я имею в виду.
Эскар откидывается на спинку кресла — спокойный и уверенный, он отпивает глоток чая.
— Как знать? Картины вечно прокляты на то, чтобы запечатлеть лишь один момент, неспособный передать всю историю. Дай волю своему воображению, баронесса.
Я обдумываю картину, размышляя о значении символики в ней.
— Их любовь демонстрирует, что вызов системе возможен, — размышляю я вслух, смакуя сладкую румяную жидкость в фарфоровой чашке.
Жнец, подошедший к окну с отрешенным взглядом, нарушает тишину безразличным тоном.
— Законы, система… Неважно. Потому что их любовь — это проклятие. Их притяжение несет только хаос и разрушение вокруг. Этим двум запечатленным душам никогда не суждено быть вместе. И все же, несмотря ни на что, они так отчаянно цепляются за руки друг друга, обрекая себя на мучительную гибель. К чему такая любовь, если она ведет к самоуничтожению?
— …Любовь не пожар, загорится — не потушишь.
Мужчина вскидывает бровь, упираясь локтями в спинку кресла сзади, на его лице проступает хмурая улыбка.
— А тушить-то зачем? Можно же прибавить огоньку и эту будет уже не пожар, — а Армагеддон! Он поглотит уже все порочное, не только их самих, но и весь их жалкий мирок с подобными им.
В его голосе звучат отголоски темной стороны, и я понимаю, что это не размышления человека с человеком. Это монолог жнеца, который лишь на мгновение может прислушаться к изречением моей человеческой души.
Эскар прочищает горло и устремляет на меня пронзительный взгляд.
— …Как говорил мой покойный отец: — «Любишь поджигать — люби и тушить!»
Он устало вздыхает и направляется к серванту, откуда достает золотую табакерку — пряный запах табака наполняет воздух, переплетаясь с ароматом роз.
— Есть более интересные вещи, моя дорогая. К примеру, скажи… кто-то ещё целовал твои губы, кроме твоего жениха и меня?
Я чуть не давлюсь чаем, пораженная его вопросом.
— Как ты смеешь задавать такие вопросы и упоминать моего жениха! Ты мой секретарь, и рабочий контракт запрещает тебе вторгаться в мою личную жизнь!
Эскар пожимает плечами, набивая трубку какими-то травами, и неторопливо раскуривает ее. Затяжки дыма медленно просачиваются сквозь его губы, пока тот пристально рассматривает меня.
— Ошибаешься, баронессочка. Такого запрета в контракте — точно нет. Я бы сразу увидел и зачеркнул.
— Тогда я, наверное, должна напомнить, что я не просто имя в контракте. Я — человек с личной историей, которая должна оставаться моей собственной, пока я сама не решу ею поделиться. Не думай, что раз уж ты составляешь мое расписание на будущее, то можешь свободно лезть и в мое прошлое, — спокойно, но твердо заявляю я.
Чувствую, как кровь отходит от лица, а язык становится холоднее, как будто к нему приложили кусочек льда. Чай вдруг кажется мне каким-то необычным, и я задаюсь вопросом, что за смесь мне подал этот смазливый нахал.
— Кто знает прошлое, тот владеет и будущим. А я о тебе, милая, совершенно ничего и не знаю. — с его губ срывается тихий смешок, он делает долгую затяжку. — Из меня такой себе секретарь выходит, но раз тебя это устраивает, — то меня и тем более. — окинув взглядом мои распущенные волны волос, Эскар продолжает: — …Такие снежно-белые — это твой естественный оттенок, баронесса?
Во мне закралось смятение. Почему так много вопросов? Разве он не должен был изначально поведать мне свой план по поимке преступника?
— Нет, — отвечаю я неуверенно, но честно. — Мой натуральный цвет волос — темно-русый.
Его губы кривятся в слабой ухмылке, когда он затягивается очередной затяжкой сладкого дыма, смакуя мой ответ.
— А вот это любопытно! Полагаю, твой изначальный облик сильно бы отличался от этого. Скажи, а зачем поменяла цвет?
В голове проносятся образы прошлого, и мой голос начинает подрагивать.
— …После смерти моего жениха мои волосы поседели. Тимадра заставила отбелить седину какой-то химией… С тех пор мои волосы не растут, а цвет остается таким.
Чрезмерная открытость пронзает меня, пока я чувствую тяжесть его пристальных глаз.
— …Когда это произошло?
Тяжело сглатываю, и едва слышно произношу: — Год назад… Когда дядя посчитал, что мне пора выйти в свет после трёх лет изоляции.
Его выражение лица смягчается, в некогда холодном взгляде закрадывается желание понять. Эскар делает шаг назад, позволяя затянувшейся тишине и дыму от его сигары окутать нас.
Он гасит сигару и направляется ко мне, от его энергии исходит угроза и настоятельная необходимость.
Мое лицо холодеет, а по рукам бегут мурашки.
— Говорят, от умеренной выпивки — сила, а от обильной — могила… или полное подчинение бесам, развязывающим язык любого. Даже самых сдержанных. Особенно, когда речь идет о сыворотке правды.
Я задыхаюсь от удивления и испуга, переплетающихся во мне.
— …Ты подал мне чай с сывороткой правды? — шепчу я, переводя взгляд на чашку в своих руках.
В комнате вдруг становится душно.