Из троих мальчиков, Зет, наверное, особо (и, понятно, тайно) ненавидел в себе мерзкую чувствительность, слезливую жалостливость. Откуда только она взялась, проклятая! Когда мамочка, уже тогда безнадежно больная раком, рассказывала, как однажды в переулке нищий, полуслепой дедок свистел-выдувал мелодии, торговал, сирый-убогий, самодельными убогими дудочками (она в порыве благотворительности купила у него одну дудку). Мальчик не выдерживал и от жалости к несчастному рыдал взахлеб. К слову сказать, мамочка культивировала в сыночке чувство сострадания. И так мучился ребенок от этого сострадания, что даже думал, что, чем так сострадать, не лучше ли пойти, что ли, вообще прибить этого старикашку…
В этот раз кота решили топить. Но тут Зет не выдержал, с испугу убежал домой. Наверное, к своей смертельно больной мамочке. Жалость к которой он только что надеялся убить какой-нибудь жестокостью. Икс с Игреком отправились на набережную вдвоем. Чтобы бросить кота в Москва-реку. Едва кот плюхнулся в воду, мальчики отвернулись, чтобы не видеть, как он будет погибать. Почему-то считали, что коты (в отличие, например, от собак) не умеют плавать. Решили подождать несколько минут, пока все будет кончено, а уж затем взглянуть на результат.
Через некоторое время, уверенные в том, что все кончено, они перегнулись через гранитный парапет и с ужасом увидели, что мокрый и жалкий кошачок уже почти вскарабкался на самый верх по крутому гранитному откосу. Увидев мальчиков, он принялся жалобно мяукать, словно молил о помощи. Сначала мальчики бросали в него камнями, пытаясь сбросить обратно в воду, но потом Икс протянул руки. Кошачок опять дался. Поглаживая мокрого, перепачканного гадким речным мазутом кошачка, они отправились в самый глухой угол двора, а, вернее, пустырь, со всех сторон густо заросший кустами. Здесь кота решили повесить. Разыскали электрический шнур и повесили на кусте бузины. Мученик извивался, изгибался, цеплялся когтями за провод и никак не хотел погибать… На этот раз не выдержал и убежал Игрек. Дома его как раз ожидало известие о смерти отца.
Оставшись один, Икс, как во сне, бегал около, боясь приблизиться. У него дома еще все было в порядке. Он вслух ругался и кидал в жертву палками и камнями. Потом, уже совсем не помня себя, схватил обрезок железной трубы и принялся дубасить им жертву. Провод оборвался, кошачок упал на землю, уже мертвый. Мальчик присел на корточки и, дрожа, с болезненным любопытством рассматривал вылезавшие откуда-то сбоку внутренности, как…
– Его самого нужно было повесить, этого гаденыша Икса, – вырвалось у рыжеволосой Кристины.
Другая, белобрысая толстуха Соня, закрыла лицо руками и тряслась. Было совершенно непонятно, плачет или придуривается.
Сделав паузы, Всеволод снисходительно наблюдал за общей реакцией. Теперь я понял: это, должно быть, было собственное его экзотическое литературное сочинение, и он читал его публике…
– Это вся история? – спросил рассказчика Евгений.
– Нет, не вся, – поморщился Всеволод, недовольный, что его прервали.
И он стал рассказывать о том, что должно произойти дальше. О том, как одинокий мальчик ходил-бродил по городу, решив, что лучше умрет, чем вернется домой и снова займется онанизмом. Мечтал-надеялся, что какая-нибудь женщина, пусть самая омерзительная шлюха-алкоголичка, распухшая старуха, обратит внимание на его призывные взгляды и отдастся (а точнее, возьмет его), в лифте, в телефонной будке, в подъезде, в грязном подвале. Но, вместо женщины, ему попался маньяк-педофил, который заговорил, увлек, завел его к себе в берлогу, где сначала совратил, мазал вазелином, прихватил спереди, вошел сзади, и все такое прочее, а затем связал, стал мучить уже не в шутку и в конце концов вывез за город и, ободранного, как тушку кошачка, повесил на дереве, потом трупик утопил в болоте…
– Вот вам причуды детских самодеятельных инициаций, – закончил Всеволод.
– И это все? – снова поинтересовался Евгений.
– А тебе чего еще надо? – фыркнул Всеволод.
– Все-таки какой гаденыш. Хотя и жалкий, – сказала Кристина.
– Опять патология, опять мрачно, – вздохнула Соня.
– А вы, часом, не феминистки? – усмехнулся Всеволод. – Это же лабиринты судьбы, россыпи мистики, живая жизнь, милые!
– Мы не феминистки, родной, – так же иронично отозвались толстухи. – Когда же будет про любовь?
– Будет и про любовь, – пообещал Всеволод. – Я как раз обдумываю подходящий материал. Будете заводиться с пол-оборота, и кончать на каждой фразе!
– Не о том речь. Не про порнуху, а про настоящую любовь!
– Могу, кстати, подбросить тебе сюжетец, Всеволод, – живо предложил Евгений.
