– Нет уж, спасибо, – резко пресек его Всеволод. – Занимайся своей психологией и расследованиями. Анализируй, – холодно, но с изрядной язвительностью посоветовал он, – почему то и дело дергаешься, словно у тебя ширинка расстегнута. Но от меня, Евгений, держись подальше. Это действует мне на нервы. Одно дело копаться в грязном белье, а после языком чесать. И совсем другое – следить за тайными движениями души и колдовать священными письменами. Не лезь туда, в чем не разбираешься, – в литературу и творчество!
– Я во всем разбираюсь, – заявил Евгений, не желая остаться в долгу. – А насчет ширинки, это, на самом деле, – серьезная психологическая проблема… Как и то, кстати, что она, моя ширинка, тебе действует на нервы. Психология, друг, тебе это должно быть прекрасно известно, – она везде. И уж непременно – в литературе и творчестве. Психология плюс расследование. Ширинка, в конце концов, символ тайного, которое может стать явным. Тебе, как литератору, это должно быть понятно. В данном случае, я бы перефразировал известные слова Бальзака о том, что за каждым крупным состоянием кроется преступление. Я бы сказал, что за каждым литературным произведением должно скрываться реальное преступление… И я легко могу тебе это доказать! Хочешь?
– Только попробуй, – еще холоднее пригрозил Всеволод, – я тебя зарежу или утоплю. И мне ничего не будет. Не суйся! Это – особый мир. О, это особенное состояние – состояние творчества!
Он обвел компанию довольно-таки высокомерным взглядом.
Между прочим, кроме девушек Кристины и Сони, а также Евгения, у Всеволода были и другие слушатели.
Эти держались несколько поодаль. Еще три молодых человека покуривали, стоя у раскрытого окна. Этих-то я сразу хорошо рассмотрел и узнал. И невольно усмехнулся. В школе троица была неразлучна. Все свободное время вела «интеллектуальные» дискуссии. Разговор, как правило, идиотский на слух окружающих.
Первый – маленький и толстенький, уже лысеющий молодой человек, гуманитарий Свирнин, отличник в квадратных очечках. Он следил за политикой, перечитывал массу газет, любил подводить под все фундаментальные основания. У него был какой-то врожденный дефект, из-за чего его голова всегда была запрокинута вверх, а глаза скептически косили на собеседника, – и, соответственно, «белый билет». Кстати, последнее обстоятельство, то есть негодность к службе, его, однако, и, видимо, не просто на словах, очень огорчала. То есть огорчала, скорее, сознание своей физической ущербности.
Второй – откормленный, медлительный юноша Кукарин. Этот имел сильное увлечение тайными обществами, тоталитарными системами, эзотерическими учениями. До того сильное, что иногда казалось, что он сам состоит в тайном обществе, надеется когда-нибудь дорасти до диктатора или сочиняет эзотерическое учение. Он имел маму и папу, откупивших его от армии, – о чем, в отличие от Свирнина, ничуть не жалел.
Что касается третьего, ясноглазого парня Черносвитова, этот был серьезен и весьма немногословен. К службе в армии готовился едва ли ни с детства. Но служить собирался в каком-то особом, якобы, одному ему известном качестве. Пока не призывали. Увлечения же Черносвитова были еще более экстравагантными. Если не сказать странными. Он интересовался расовыми теориями. Он и голову-то обривал наголо. Если его обругать националистом или «русским фашистом», то он считал это за огромный комплимент.
В отличие от Евгения, который все норовил влезть со своими замечаниями, говоруны, как ни странно, воздержались от обсуждения истории о детской инициации с котом. Хотя слушали не только со вниманием, но и с явным сарказмом. Вероятно, на 12-ом уже сложились определенные «внутренние» правила и отношения. Так сказать разграничение сфер влияния. Или иные причины. Вряд ли Всеволод, как бы ему того не хотелось, служил компании таким уж непререкаемым авторитетом.
– Это что – плод твоего воображения или история имеет реальную основу? – поинтересовался я у рассказчика.
– А какое принципиальное различие? – через плечо бросил Всеволод.
Я был вынужден согласиться, что вообще-то никакой. Но тут же прибавил:
– Если конечно не последует продолжения!
– Вот и я на это намекал! – воскликнул Евгений.
Всеволод многозначительно улыбнулся и предпочел игнорировать наши замечания.
Между прочим этот не то прыщеватый, не то румяный дылда Евгений сунулся ко мне с персональным рукопожатием. Наклонился ближе, обдавая меня сладковатым, каким-то младенческим, поросячьим запахом. Предложил, если потребуется, распутать, расследовать для меня любую загадку или тайну.
– Что-что? – удивился я.
– Что угодно! – горячо, почти умоляюще зашептал он. – Чем таинственнее и подозрительнее, тем лучше! Если тебя беспокоит или мучает какая-то загадка, тайна, я тщательнейшим образом все изучу, проанализирую, докопаюсь до самой сути и представлю тебе полный отчет. Знаешь, я в этой области – гений.
– Ты, кажется, поступал на философский?
