– Мне сорок три года. А я ничего в жизни не добился. Ничего из себя не представляю. Клара… Она прекрасная женщина и, наверное, по-своему меня любит. Но с делами в похоронном бюро справляется лучше. Я там не нужен, от моего слова ничего не зависит. Да она и с моей жизнью справляется лучше. Вот костюм, например. – Хауд распахнул покрывало, открыв изрядно помятую одежду. – Как вам?
– Нормальный костюм, – пожал плечами Митя. – Мериносовый, английский.
– А я льняной хотел. С искрой, – поник Хауд. – Она сказала, что это непрактично, и вообще, владельцу ритуального дома негоже выглядеть модным и счастливым. Вы не думайте, я не жалуюсь на супругу. Она замечательная жена и мать…
– Вот именно! У вас… необыкновенные дети. Можно заняться их воспитанием, раз уж на службе вы не к месту.
– Дети… Хотел бы я быть для них авторитетом, но они растут такими самостоятельными. Им не нужны мои советы. Я… я не знаю, кто я, понимаете?
– Не очень. А друзья, родственники, коллеги?
– Да какое там… – сгорбился Хауд. – Петя безотказный, Петя всегда всем поможет, у Пети можно занять и не вернуть… Нет у меня никого. Надо мной все посмеиваются. Даже бабушка подшучивала. Она ведь специально это сделала. Подарила мне эту лавку. Знала, что не удержусь.
– А вы не пробовали другое увлечение найти? Не столь опасное для здоровья?
– Вы никому не расскажете? – Хауд наклонился вперед и перешел на вкрадчивый шепот.
– Никому, – подыграл Митя.
– Я стихи пишу.
– Правда? Хорошие стихи?
– Почитать вам?
– Пожалуй не стоит. Я весьма далек от поэзии.
– Думаю, мои стихи не хуже остальных. Только их нигде не печатают.
– А это неважно. Вы, главное, пишите больше. Когда-нибудь и напечатают.
– Полагаете?
– Уверен. Это лучше, чем пить. А то вы себя совсем в могилу сведете.
– Я ночью тоже так подумал. Когда ангельское послание узрел. Ангел сообщил, что все видит. Знаете, я, наверное, пить брошу.
– Наверное?
– Точно брошу. Очень страшно было. Эти огненные буквы у меня до сих пор перед глазами горят.
– Всецело поддерживаю. А теперь собирайтесь, доставлю вас домой.
– Домой? – Петр Алексеевич снова уныло скрючился на диване.
– Именно. Я обещал вашей супруге вас отыскать. Она очень волнуется. И дети, кстати, тоже, – немного приврал Митя.
Хауд поднялся, покачнулся, скинул покрывало и вдруг застыл в растерянности:
– Что же я им скажу? Меня много дней не было дома.
– Я бы рассказал правду, – предложил сыщик. – Раз уж вы решили начать новую жизнь, почему бы не признаться начистоту? Уверен, вам и вашим родным станет легче.
– Мне страшно, – признался Петр Алексеевич.
В этот момент он как никогда напоминал безутешного бассет-хаунда, и Митя почувствовал себя крайне неловко – как будто был обязан сейчас погладить похоронщика по голове и жалостливо почесать за ухом. Взрослый человек же, а страдает на пустом месте.
– Разумеется, вам страшно. Откровенное признание всегда сделать непросто. Но я верю, что вы справитесь.
– Спасибо. – Петр Алексеевич подошел ближе и протянул руку. – Вы хороший человек. А Клара на вас в суд подала. Я с ней поговорю. Ей не нужно это кольцо, она просто действует из…
– …собственных корыстных интересов, – Митя пожал вялую ладонь. – Не надо. Пусть все идет своим чередом. Мне необходимо найти убийцу, артефакт меня не интересует.
– Хотел бы я помочь. Но я правда ничего об этом не знаю. Для меня эта смерть была потрясением.
– Я вам верю.
– Знаете… Приходите в среду на кладбище, в полдень. Будет бабушкин день рождения. Мы решили там собраться по-семейному, почтить, так сказать.
– Я не член семьи.
– Но вы были чем-то дороги Дарье Васильевне. Иначе зачем бы она включила вас в завещание?
– Клара Аркадьевна будет не рада…
– Ну и пусть. Я теперь новый человек и имею право на свое мнение.
Хауд отряхнул костюм, расправил худые плечи и попытался выпрямить сутулую спину:
– Теперь можно и домой ехать.
Может, тесто и не разговаривало, а тетушка Леокадия Павловна Томилова уже с порога успела наговорить столько, что хотелось метнуться вверх по лестнице и закрыться у себя в комнате. Желательно до самого тетушкиного отъезда.
Перед каждым замечанием тетушка складывала губы «гузкой», отчего вокруг узкого рта собирались морщинки, и это до крайности напоминало Соне те самые хинкали, которые она однажды пробовала в Грузии.
И теперь Софья Загорская изо всех сил пыталась представить себе мясистые кавказские пельмени, мысленно отключив у тетушки звук.
Внутренний попугай замер с вытаращенными глазами, зажав в лапе горбушку хлеба и не в силах пошевелиться.
Брат Лелик застыл за столом в похожей позе. Анна Петровна пыталась непринужденно улыбаться. Пока у нее выходило неплохо, но, судя по нервным движениям пальцев, ломающих гренку, резерв самообладания непоправимо иссякал.
За три года «тетя Кадди» ни капли не изменилась. Напротив – стала еще более несгибаемой и бескомпромиссной.
